Книга Любовь великих. Истории знаменитых пар, страница 57 – Наталья Ярошенко

Но его «Демон» стал уже настолько популярен, что властвовал над умами интеллигентной публики целой эпохи. В теле Шаляпина он триумфально ворвался даже на оперную сцену. Готовясь исполнять партию Демона в опере Рубинштейна, певец тщательно изучал все картины Врубеля. Ему удалось талантливо воплотить коварную мысль художника о том, что Бог и Дьявол суть одно и то же. Эта роль не только принесла грандиозный успех Шаляпину, но и, к ужасу художника, с новой силой возбудила в публике интерес к его картинам этого цикла.

И вот настало новое испытание: к художнику пришел Брюсов, которому не нужно было, как Шаляпину, вживаться в эту роль. Феноменальная популярность поэта во многом объяснялась как раз тем, что его витиеватые декадентские стихи, словно детали пазла в общую картинку, вошли в те времена, когда обществом стал востребован гибридный образ добра и зла. Брюсов понимал, что нащупал болевую точку, и умело использовал свой талант в нужном направлении. Собственные силы он не растрачивал на муки сомнений, поскольку способен был поклоняться любому богу, который был в почете в данный момент. Не об этом ли его стихи?

Мой дух не изнемог во мгле противоречий,

Не обессилел ум в сцепленьях роковых.

Я все мечты люблю, мне дороги все речи,

И всем богам я посвящаю стих.

Врубель, работая над портретом, с трудом постигал сущность Брюсова, именно поэтому художник никак не мог уловить главное в своей модели. С одной стороны, красивые талантливые стихи Брюсова ему очень нравились, с другой — он чувствовал, что душа поэта никак не отзывается на его личное духовное перерождение. Сам Брюсов в воспоминаниях довольно холодно написал о страданиях художника: «Очень мучила Врубеля мысль о том, что он дурно, грешно прожил свою жизнь и что, в наказание за то, против его воли, в его картинах оказываются непристойные сцены…»

Когда Брюсов увидел последний, незаконченный, вариант портрета, где он со скрещенными на груди руками будто закрывается от цепкого взгляда художника, то воскликнул: «Я словно в зеркало смотрюсь!»

Этот портрет Брюсова можно было бы дополнить его словами о себе: «За Бога, допустим, процентов так сорок; и против процентов так сорок; а двадцать, решающих, — за скептицизм».

Поэт, чье имя стало символом неукротимой страсти и всепоглощающей боли. Строки, вырвавшиеся из-под ее пера: «Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе…» — звучат трагическим эпиграфом к ее собственной судьбе.

Она родилась в Москве в 1892 году в высокодуховной атмосфере семьи основателя Музея изящных искусств (ныне ГМИИ им. А. С. Пушкина) профессора Ивана Цветаева. Из мира древнего мрамора и строгой классики она отправилась в бурное море собственных чувств и эмоций. Ее стихией была не материя, а исключительно собственная душа.

О себе Цветаева писала с горькой пронзительностью: «Меня все, все считают “поэтичной”, “непрактичной”, в быту — дурой, душевно же — тираном, а окружающих — жертвами». Этот глубокий раскол между жизнью души, которой она жила безраздельно, и презираемым бытом стал роковым в ее судьбе: привел к гибели от голода в приюте младшей дочери [106].

Внутренний огонь поэтессы не находил понимания в окружающем мире и год за годом сжигал ее изнутри. В 1940 году она делает в дневнике леденящую душу запись: «Я год примеряю — смерть. Все — уродливо и — страшно» [105].