Книга Любовь великих. Истории знаменитых пар, страница 84 – Наталья Ярошенко

Режиссера упрекали не только в преференциях жене при распределении ролей, но и в том, что для постановки он выбирал пьесы, где доминируют женские роли. Когда он задумал поставить «Гамлета», то и там заглавную роль собирался отдать Райх. Ведущий актер театра Николай Охлопков на собрании язвительно заметил: «Тогда Офелию буду играть я». После этих слов и он без всяких церемоний сразу же был изгнан из театра.

Мейерхольд поступал с актерами сурово, в точности как Карабас Барабас, но, даже несмотря на все незаслуженные унижения, они почитали за огромную честь играть в его необычном модернистском театре, объясняя свою приверженность режиссеру и его методу просто: Мейерхольд строил спектакль, как строят дом, и оказаться в этом доме хотя бы дверной ручкой было счастьем.

Необычного режиссера в творческой среде признавали главным теоретиком и практиком театрального гротеска и гордо именовали Мастером. С Булгаковым — впрочем, как и со многими известными людьми — у режиссера были очень непростые отношения, но считается, что именно Мейерхольд послужил прообразом писателя в романе «Мастер и Маргарита». Даже бархатную шапочку вымышленный герой носил такую же, в которой режиссера нередко видели на репетициях.

Благодаря безграничной творческой смелости и неуемной энергии Мейерхольда часто награждали самыми комичными эпитетами — даже «бешеным кенгуру, сбежавшим из зоопарка». Почти все, что он делал в то время, было новаторством, ломающим стереотипы традиционного театра, — не только в постановках, но и в репетиционном процессе. С актерами, например, режиссер изъяснялся не простыми словами, а музыкальными терминами. Если требовалось сделать на какой-то фразе акцент, то он громко кратко произносил: «Крещендо!», если же ему нужна была тихая, мягкая игра, то бархатистым голосом приглушенно говорил: «Пиано» — и актеры тут же беспрекословно исполняли его волю. Дело было не только в том, что Мейерхольд сам прекрасно знал музыкальную грамоту и играл на скрипке — он скрупулезно изучал теорию Шопенгауэра, и ему была созвучна мысль философа о глобальном значении музыки: «Музыка… могла бы в известной степени существовать, даже если бы мира вообще не было, чего о других искусствах сказать нельзя» [113].

По мнению Шопенгауэра, другие виды искусства отражают лишь часть мира и, по большому счету, без них можно обойтись. Философ даже расставил виды творчества в определенном порядке.

Живопись он определил как самую низшую категорию в иерархии искусств: он видел в ней лишь копирование мира вещей. Архитектура, по мнению философа, просто отражает суть гравитации. А вот изящное садоводство Шопенгауэр относил к чуть более сложному виду искусства, поскольку оно символизирует изменяющийся живой мир. Скульптура в системе философа стоит еще выше и олицетворяет движущийся животный мир. Далее идет поэзия: она способна выражать уже человеческий дух, а высшие ее формы — драма и трагедия — раскрывают истинное содержание и смысл жизни.

Лишь одна музыка не имеет никаких ограничений и привязок, она самоценна.

Мейерхольд обнаружил в этой системе философа сакральный смысл своей деятельности. Его безраздельное увлечение театром базировалось на уверенности, что драма и трагедия способны максимально проникать в человеческий разум, а симфонии Моцарта режиссер вообще возвел в абсолют. Именно по соображениям философских воззрений режиссера музыка постоянно присутствовала в его постановках, да и сами спектакли он пытался максимально приблизить к музыкальному действу. Отсюда происходила и целая система пластичных упражнений для актеров: они, словно музыкальные инструменты в оркестре, должны были под руководством режиссера-дирижера гармонично исполнять общее музыкальное произведение. Мейерхольд даже план спектакля расписывал как партитуру: репетиционные бумажные листы были сплошь испещрены бекарами и бемолями.