Книга Любовь великих. Истории знаменитых пар, страница 98 – Наталья Ярошенко

Мы не будем, подобно секретарю Седых, проникать во все секреты писателя, но некоторые моменты его жизни и отношения с женщинами вызывают искренний интерес. Например, почему его официальная жена Вера Николаевна безропотно принимала то, что муж открыто жил с любовницей в их доме, а в конце жизни почти искренне говорила: «Ян мне ни разу не изменял». В отличие от нее бесправная Галина Кузнецова ставила ему почти невозможные условия и в конце концов сама ушла от него.

Иммиграция лишила Бунина не только родины, но и русского имени. Из Ивана он превратился в Яна, а мятежная душа разрывалась между ненавистью к новым правилам России, где разрушался милый его сердцу мир, и тем, что он, слишком русский, вынужден жить среди чуждых ему людей. Во французскую действительность он даже не пытался влиться, а сборища русских иммигрантов представляли для него скорее террариум, в котором бывшие интеллигенты превратились в хищников из-за резко сократившейся кормовой базы. Привыкшая в России к беззаботной богемной жизни пишущая братия не могла за рубежом зарабатывать на жизнь хоть сколь-нибудь достойные деньги. В Париже было всего два русскоязычных журнала, да и те издавались мизерными тиражами. Бывшие господа вынуждены были браться за унизительную для них работу: графы работали таксистами, а высокородные дамы — продавщицами или манекенщицами. Эта публика больше не могла, как раньше, выступать в роли меценатов и посещать литературные салоны. Рассчитывать на поднявшихся на торговле и сомнительных финансовых операциях нуворишей вообще не приходилось. Они не знали даже имен русских писателей и поэтов. Однажды в Париже собирались устроить Пушкинский вечер, и когда продавали билет за 50 франков вот такому выскочке-богачу, он ответил: «Если Пушкин нуждается, я готов и сто франков дать».

В первые годы иммиграции бывшие литературные знакомцы пытались сохранять тесные дружеские отношения и проявляли готовность помогать друг другу, но со временем необходимость выживать сделала из них скорее конкурентов. Бунин часто и всегда с раздражением вспоминал, как после получения Нобелевской премии решил посетить Мережковского и его жену Зинаиду Гиппиус. Бескомпромиссная Зинаида Николаевна, встретив Бунина на пороге, сначала сделала вид, что не узнала его, и только спустя какое-то время нехотя впустила в дом, процедив сквозь зубы: «Ах, это вы… Ну что, облопались славой?»

Причина столь негостеприимного приема крылась в том, что ее муж тоже рассчитывал на эту премию, но его кандидатура не прошла комиссию. Еще до конкурса стало известно, что на Нобелевскую премию представлено три русских кандидата. Мережковский пытался договориться с претендентами о том, что получивший премию должен поделиться ею с двумя другими соискателями, но Бунин отказался. К тому же писатель неоднократно язвительно высказывался в адрес Зинаиды и ее мужа.

Бунин вообще имел репутацию несдержанного критикана и прославился саркастичным отношением к собратьям по творческому ремеслу. Была даже создана таблица его нелицеприятных высказываний о литераторах. Например, о той же Гиппиус он говорил: «Необыкновенно противная душонка», а по поводу Марины Цветаевой написал: «Цветаева с ее непрекращающимся всю жизнь ливнем диких слов и звуков в стихах». Есенину он пренебрежительно говорил: «Проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой». Досталось и Блоку: «Нестерпимо поэтичный поэт, дурачит публику галиматьей». Брюсов у него «морфинист и садистический эротоман», а Набоков — «мошенник и словоблуд». Не щадил Бунин даже некогда близких ему людей. С Алексеем Толстым, жившим во Франции, он был очень дружен в свое время; особенно ценно, что тот помогал ему в сложные первые годы иммиграции. Встречались они и после возвращения Толстого в Россию. Через «красного графа» советское правительство передавало приглашение Бунину триумфально вернуться на родину, посулив разные материальные блага и огромные тиражи его книг. Это был бы для молодой республики грандиозный пропагандистский акт, показывающий, что даже те, кто люто отрицал революцию, становятся после осознания своих ошибок сторонниками советской власти.