Книга Кровавая заутреня, страница 118 – Нина Левина

Он отошёл от пленных в раздумьях. Если верить этому поляку, Кати выбралась в тот день из Праги и шла по центру Варшавы с каким-то местным нестарым мужчиной. Судя по всему, она его знала и доверяла ему. Алексей быстро прикинул, кто бы это мог быть, и пришёл к выводу, что это Чеслав.

На следующий день прибыли посланники с письмом от короля Станислава, где он просил о заключении мира. Суворов даже не стал открывать письмо, разорвал его и заявил, что между официальной Польшей и Россией нет войны, поэтому заключать нечего. В тот же день закипела работа по восстановлению разрушенного моста. Поляки торопились его починить, чтобы поскорее передать захваченных в апреле пленных.

Ульяна Назаровна едва поверила ушам, когда всех бывших с ней в заключении женщин и детей вывели на улицу и объявили, что их сейчас отведут в лагерь русских, расположившихся на том берегу Вислы. Сколько было слёз и объятий после этой новости! Бледные, измождённые женщины хорошели на глазах, улыбались так счастливо, словно и не было долгих месяцев заточения.

— Наши пришли! Наши! — держа в одной руке младенца, на шею Ульяне Назаровне бросилась молодая мать, попавшая в плен, будучи беременной.

Ей, как и жене убитого генерала, пришлось рожать в неволе, хотя через тюремщиков женщины неоднократно обращались к самому Костюшко, умоляя его выпустить хотя бы беременных и матерей с маленькими детьми. Их просьбы не были услышаны генералиссимусом, и Ульяна Назаровна вместе с другими старшими женщинами принимала роды. Но теперь пришли «наши», и всё должно быть хорошо. Пленниц первыми доставили в Прагу, и Суворов распорядился, чтобы их сопровождали казаки в лагерь, находящийся в глубоком тылу. Оттуда их должны были перевезти в Брест, подальше от места, где они стали вдовами или потеряли близких.

Алексей сразу узнал Ульяну Назаровну и поразился тому, как она постарела. Лицо похудело и осунулось, волосы почти полностью поседели. Он подошёл к ней, а она вдруг вскрикнула, всплеснула руками и с плачем бросилась к нему на грудь.

— Алексей Захарович! Алёшенька!

— Не надо, не плачьте, Ульяна Назаровна, — он обнял женщину за плечи и отвёл в сторону. — Всё закончилось, вы на свободе.

— Не верится, что это не сон. Ты прости нас — меня и покойного Панкрата Васильевича, — она подняла заплаканное лицо. — Смерть он принял лютую. А о Кати я совсем ничего не знаю. Потеряла доченьку свою и не ведаю, где она — среди живых или мёртвых.

— Есть надежда, что среди живых.

И Алексей рассказал всё, что узнал от Тарживецкого.

— Господи! — всплеснула руками мать Кати. — Да я прямо сейчас побегу обратно! Если понадобится — обойду все дома, расспрашивая о Катюше.

— Нет, Ульяна Назаровна, — мягко возразил Алексей. — Никто вас обратно в Варшаву не выпустит. Неспокойно тут ещё, в любой момент полыхнуть снова может. Вы поезжайте вместе со всеми, а я сам займусь поисками Катеньки. Поверьте, если она жива — из-под земли достану.

— Верю, родимый, верю. Знаю, что любила она тебя, а мы, дурни старые…

— Не надо сейчас об этом, — поморщился Громов. — Ступайте.

— Благослови тебя Бог!

Ульяна Назаровна расцеловала Алексея и отправилась догонять женщин, оглядываясь и незаметно крестя его.

После освобождения гражданских наконец наступил черёд передачи пленных офицеров и солдат. Их набралось больше тысячи. Простых солдат к этому счастливому дню осталось совсем мало, большинство сдавшихся в плен в апреле в дальнейшем были убиты в тюрьмах. Вместе с русскими военными варшавяне на радостях решили отдать и несколько десятков пленных австрийцев и пруссаков. В знак различия между ними и русскими, они передали их со связанными руками, в то время как всех русских освободили от пут.