Книга От выстрела до выстрела, страница 29 – Юлия Чеснокова

— Всё в порядке, — пробормотал тот под нос.

«Оля!» — написал заново. Покусал кончик пера. Продолжил: «Я люблю вас! Если бы вы могли себе представить, как безумно и сильно я вас люблю!». Но, не поставив точки, Пётр отшвырнул перо, схватил лист, скомкал его и швырнул в угол. Саша проследил за полётом бумажного комка.

— Что это было?

— Стих неудачный.

— Ты с какой поры стихи решил писать?

— Да вот сейчас решил, попробовал — не вышло, больше не стану.

Александр просто не видел, что таковых попыток уже было не одна и не две. Пётр несколько раз писал черновики письма Ольге Нейдгард, но не решался их дописывать или отправлять — выбрасывал. Все слова находил неподходящими, недостойными, не выражающими в полной мере его чувств. А если перечитывал несколько раз подряд написанное, то оно становилось до того глупым, что за каждую строчку охватывал стыд.

— Саша, — позвал Пётр брата. Подождал, когда тот отвлечётся от чтения и посмотрит на него. — Я завтра за билетом иду. На поезд.

Тот, не совсем понимая, уточнил:

— Билетом? Мы не вместе разве едем?

— Я приеду к отцу позже. Если приеду…

Саша понял и, захлопнув книгу, встал.

— Всё-таки… едешь?

— Да. Я найду Шаховского и буду с ним стреляться.

— Петя…

— Я решил. Не пытайся разубедить.

— А отцу я что скажу?

— Скажи, что задержался по некоторым делам здесь, в Петербурге. Если… если всё гладко пройдёт, так сам приеду оправдаться, а если нет — вас оповестят.

Младший брат покачал головой, но знал, что против решений старшего не сработают никакие доводы. Если тот решил — исполнит.

— Храни тебя Бог, Петя! — подошёл он к тому и обнял.

Примечания:

[1] Предтеча современной зачётки, куда проставляли оценки и отметки об оплате учёбы

[2] Слушательниц Бестужевских курсов официально называли «бестужевки», но в народе за ними закрепилось название «бестыжевки» из-за их слишком свободного образа жизни, не подобающего женщине патриархального воспитания

Коронационные торжества прошли с положенным им великолепием. Но Москва не была готова проститься с теперь уже по-настоящему императорской четой и их двором, отпустить их так скоро. После коронации Александр Третий с Марией Фёдоровной посетили открытие Русского Исторического Музея, ещё даже не до конца законченного, но кое-как приведённого в порядок, чтобы царствующие особы успели обозреть его во время пребывания в первопрестольной. А дальше наметилось освящение отделанного изнутри Храма Христа Спасителя, и вновь никак нельзя было уехать не дождавшись, ведь в Москву съезжались единицы оставшихся в живых ветеранов Отечественной войны 1812 года, в честь победы в которой храм и был заложен. Обсуждения всех этих мероприятий велись в шумных и весёлых комнатах фрейлин.

— Бедный папá, он столько сил вложил в этот музей! Его беспрестанно одолевают хвори, — посетовала двадцатидвухлетняя Прасковья Уварова, чей отец, Алексей Уваров, член Санкт-Петербургской Академии наук, стал первым директором новоявленного заведения.

— Заведовать музеем всё же легче, чем какой-нибудь областью или страной, — сказала Валентина, дочь Тульского губернатора Ушакова.

— И почему мы непременно должны быть на освящении храма? — устало присела Ольга Нейдгард, перепроверившая расписание Марии Фёдоровны и отдавшая распоряжения прислуге до конца дня. Она была из самых старших фрейлин, что было странным при её привлекательности. С замужеством девушки переставали быть фрейлинами, и она бы ещё прошедшей осенью перестала ею быть, но Господь распорядился иначе. Чуть младше неё была разве что Прасковья, но некрасивость, грубый подбородок, слишком высокий лоб, узкие губы и бесцветные брови той не оставляли вопросов, почему она засиживается.