Книга От выстрела до выстрела, страница 35 – Юлия Чеснокова

Вчера, когда он шёл в крепость, ища Шаховского — он был напряжён. Он был напряжён всю дорогу в несколько дней от Петербурга до Кисловодска. А, может, с самых похорон Миши не давала ему покоя задумка. Но теперь, оказавшись перед её исполнением, Столыпин наполнился удовлетворением. Ему до глубины стало понятно значение сатисфакции. Миг, решающий жизнь, неотвратимый и пугающий, раздражающий, маячащий впереди и там, вдалеке, не дающий покоя. Вблизи же, под носом, этот миг ясный, тихий и странно благостный.

— Пётр Аркадьевич, — подошёл к нему секундант Шаховского, заговорив шепотом, — может, вы согласитесь перенести дуэль на другое время? Посмотрите на князя…

Они оба осторожно покосились через плечо. Шаховской теперь стоял твёрдо, не то, что накануне. Лицо его было хмуро и бледно, тёмные круги залегли под глазами. Ничто конкретное не выдавало его состояния, но было впечатление, что мучается он не то жаждой, не то головной болью, не то общей слабостью.

— Я ещё вчера предлагал это, — ответил Столыпин, — он согласился?

— Нет, Иван ни в какую, но если вы откажетесь…

— Нет, — покачал головой Пётр, — я лица терять не собираюсь, уходя оттуда, куда сам князя вызвал. Давайте начинать.

Их сюда пришло семь человек. Все свидетели вчерашней сцены и фельдшер из казарменного лазарета. Не имея здесь никаких знакомых, Столыпин согласился на первого же предложенного ему секунданта из офицеров. Шаховской, как отвечающая сторона, выбрал оружие — револьверы. Их принесли и прочистили, проверили и зарядили перед дуэлянтами. Пётр заметил, что он учился стрелять на точно таком же. Когда рука ощутила оружие, она будто узнала его. Это хорошо, что не надо будет приноравливаться к чему-то другому.

Обычно приходилось прилагать усилие, чтобы ствол не трясся в ладони. Врождённый ревматизм придавал видимость трусости и слабости, которые Пётр не дозволял себе. Но сегодня, несмотря на усталость и малое количество сна, рука не задрожала с лёгкостью. Стала крепкой. Возможно, причиной была радость от почти достигнутой цели.

Вызвав Шаховского на дуэль, Столыпин спросил у дежурного, что впустил его, где можно остановиться в Кисловодске? Но час был поздний, и студенту предложили постелить в казарме — свободные койки были. Пётр не согласился бы в другой раз проводить ночь под одной крышей с убийцей брата, неподалёку от него, но, во-первых, боялся проспать рассвет — а тут бы его точно разбудили. Во-вторых, не имел представления, где находится место, на котором решили стреляться, а из казармы выйдут все вместе и плутать не придётся. Да и тревожить никого среди ночи с просьбой предоставить комнату не пришлось.

— На позицию, господа! — махнул рукой секундант Шаховского.

Столыпин всё так же безмятежно пошёл вперёд, не глядя на князя. Ни в душе, ни в сердце Петра не было страха. Казалось бы, уже через несколько минут его жизнь может прерваться, но отчего-то совершенно не страшно. Боялся ли Миша? О чём думал перед смертью? Ему никогда уже не узнать об этом. А о чём думает он сам? О том, что Иван Шаховской — зарвавшийся дворянчик, из тех, которые позорят аристократию своей причисленностью к ней. Развратник, повеса и пустой человек. Он мог считать себя сколько угодно героем за то, что пострелял башибузуков на войне, но героизм — это не просто храбрость, толкающая на подвиги, это подвиги, совершённые осмысленно, во благо чего-то и с пониманием невозможности поступить по-другому, ведь здравомыслящий герой никогда не станет рваться в пекло, пока не осознает, что это единственный шанс спасти что-то или кого-то. «А что здесь делаю я сам? Разве не геройствую?» — подумал Пётр. Не кривя перед собой душой, он признавал, что хотел возмужать в глазах Ольги, доказать ей, что на многое способен, а лучшего варианта проявить себя не было. Войны закончились, лезть в первую попавшуюся драку и самому становится негодяем — дурное дело, а вот покарать того, кто заслужил — совсем иное.