Книга От выстрела до выстрела, страница 96 – Юлия Чеснокова

— Да, отвратительная была традиция, — согласился Петя и, не в состоянии остановить руки, стал расстёгивать пуговицы на мундире. Увидев, что Оля поймала взглядом его действие, он прекратил. Убрал их за спину. — Я уже говорил тебе, какая ты сегодня красивая?

— Раза четыре, — хохотнула она, — тебе подать покрывало?

— Зачем? — удивился он.

— Ты никак у двери ночевать собрался — постелешь себе.

Оценив её шутку, Петя тоже похохотал, отходя дальше. Подходя ближе к Оле. Дышать становилось труднее, сердце колотилось. Успевший расстегнуть верхние пуговицы, он всё же взялся за остальные, и мундир распахнулся, обнажив белую рубашку.

— Ты…

— Да?

— Я ведь могу помочь тебе снять платье?

— Это был вопрос или утверждение? — покраснела Ольга.

— Вопрос.

На платье у неё сзади был ряд мелких пуговичек, а под платьем — корсет, стягивающий нижнюю сорочку. Её одевали с утра девушки, и сама она никогда в жизни не сумеет разоблачиться, не порвав что-нибудь.

— Ты должен это сделать, я без помощи просто не справлюсь, — призналась Оля и повернулась к нему спиной. Смущения почти не было. Они так привыкли друг к другу за год, что всё казалось само собой разумеющимся.

Петя медленно, не торопясь, стал вынимать перламутровые горошины из петелек. В ответственные моменты, как тогда на дуэли с Шаховским, правая рука подчинялась и слушалась, переставая дрожать. Когда платье упало, он увидел шнуровку корсета и почесал щёку:

— Как бы и мне помощь не понадобилась! — пошутил он.

— Ты никогда не расстёгивал женских корсетов? — полюбопытствовала Оля и, поскольку не услышала ответа, повернулась к Пете и посмотрела в его задумчивое лицо. — Да или нет?

— Помнишь, я тебе рассказывал об исповеди Льва Николаевича перед своей женой в первую ночь? — Оля кивнула. — Думаешь, я поступлю так же? Да ни за что!

— Ах так⁈ — игриво возмутилась она. — Ну и не говори, и так понятно, что если расстёгивать не умеешь, то не приходилось!

— Ангел мой, если мужчине что-то нужно от женщины, то корсет — последний предмет гардероба, который как-то помешает, зачем его вообще трогать?

— Развратник! — прихлопнула его по груди девушка. — Может, и мне тогда в нём остаться?

— Ещё чего! — взяв ласково за плечи, Столыпин опять отвернул её от себя. — Что ж я, с алгебраическими задачами справлялся, Менделееву на отлично экзамен сдавал, а тут с какими-то шнурками не справлюсь?

— В некоторых вещах вы, мужчины, как дети! Там, где всё просто, вы ищете трудностей! Не затяни ещё туже, чтобы не пришлось разрезать! — предупредила Оля, на что Петя вдруг засмеялся: — Что?

— Представляешь лица твоих папá и мамá, если я выбегу отсюда с криками: «Подайте нож!».

Девушку тоже разобрал смех от этой картины:

— Папá скажет: «Я так и знал, что она любого доведёт, даже святого!».

— Скорее подумают, что я душевнобольной, прятавший долго свой диагноз.

— Нет, они тебя любят и знают, что ты во всех отношениях положительный. А вот мой характер…

— У тебя чудесный характер, Оленька.

— Ты единственный, кто так говорит.

— Конечно, иначе ты бы не вышла за меня! — корсет ослаб, и Ольга почувствовала, что может спокойно вдыхать. Потянув его и снимая, она развернулась к Пете:

— Так ты вот такой коварный?

— Но ты уже никуда не денешься, Ольга Борисовна Столыпина, — просиял он и, наклонившись, поцеловал, взяв её лицо в ладони. Её губы разъезжались в улыбке, не давая им как следует слиться в разгорающейся страсти, которую она чувствовала не только в Пете, но которая пробуждалась и в ней. Интерес, притяжение, жажда продолжения.