Книга Кощеева гора, страница 155 – Елизавета Дворецкая

— Ты видел и мне не сказал?

— А что здесь говорить? – Агнер удивился. – Ты, хабиби, красивый парень, всякой девушке приятно на тебя посмотреть. Но некоторые стесняются любоваться открыто. Зачем я должен был ей мешать? Если бы я знал, что в это самое утро ее увезут куда-то в ётунам в Железный Лес, конечно, разбудил бы тебя.

— Балл ейс коракас! – выбранился Торлейв себе под нос, крутя головой и сам не зная, обрадовало его это известие или еще больше огорчило.

А если бы Агнер на нее не таращился своим единственным глазом? Может, она даже поцеловала бы его на прощание?

Чувства полно разрыва не было. Казалось, что пока Дединка еще не успела уехать очень далеко, какая-то надежда на будущие встречи сохраняется. Но он уже знал: с каждым днем это ожидание будет таять, пока не исчезнет совсем. Да и сам он здесь не на век.

Настал день Карачуна. Вечером во всем Свинческе погасили огонь – светильники и печи, все до последней искры, так что в мире воцарилась первозданная тьма, жуткая и холодная. В окружении плотной толпы: впереди бояре и старейшины руси и кривичей, дальше прочий люд – князь Станибор зажег новый огонь, и вскоре цепочки и стаи факелов потянулись по узким снеговым тропам и темным улицам, чтобы обновленный огонь пришел в каждое жилье. В эту ночь из лесу выходили вилькаи, одетые в волчьи шкуры, со звериными харями вместо лиц, и собирали подношения по дворам. В беседе, в гриднице у князя, во многих богатых избах одновременно шли пиры, игрища, ряженые «старики», «старухи», «медведи» и «кони» ловили девок и дрались с парнями.

Самый богатый пир давался у князя. Горело множество огней, теснились за столами и вокруг столов раскрасневшиеся от пива, потные, хмельные лица, гремели голоса. Дверь то и дело открывали, чтобы кого-то впустить и выпустить в облаке морозного воздуха, но внутри было жарко и душно. Сперва Станибор раздавал хлеб и сам делил мясо между знатными мужами, потом, когда братины за богов и дедов были подняты и выпиты, уже брали кто до чего мог дотянуться, а челядинки сбивались с ног, поднося новые котлы, горшки, корыта, разливая пиво и мед. Жаркая гридница была полна огней, снаружи царили мрак и мороз, но и там метались огни над снегами, стоял шум гулянья, крики, гудение рожков и стук бубнов. Тьма смыкалась со светом, страх с весельем, живые с мертвыми, темный свет с белым. И каждый участник этого буйства ощущал себя разом на том и на этом свете, в жаре и ознобе узнавал в себе и дедов своих, и нерожденных еще внуков. Бабы рядились мужиками, мужики бабами, молодежь – стариками, а старики – зверями, примеряя на себя и прежние отжитые, и новые будущие рождения. Среди жути и веселья из снеговой тьмы прорастала жизненная сила далекого еще нового лета, и каждый отдавал ей все, чем владел.

За столом Равдан объявил, что его дочь обручается с Велерадом Мистиновичем и что он обязуется вручить ее Торлейву сыну Хельги, родичу жениха. Торлейв в ответ передал ему привезенные из Киева дары для невесты и ее родичей – дорогие греческие одежды, серебряные украшения, красивую посуду. С тем они ударили по рукам перед очагом, при свидетельстве всех свинческих бояр.

Среди свидетелей был и Тородд сын Олава – родной брат Ингвара, дядя Святослава, живший в Смолянске в десяти верстах к востоку. Тородд был женат на Бериславе дочери Вальгарда, та приходилась родной сестрой Эльге и сводной – Хельги Красному. Таким образом, Тородд доводился Торлейву дядей, хоть и неродным. Это был приятный человек: добродушный, неглупый, одаренный умением улаживать раздоры и водворять согласие. Эльга еще в Киеве сказала Торлейву, что Тородду он может полностью доверять. Тородд провел в Свинческе два праздничных дня, и Торлейв, выбирая время потише, несколько раз обсуждал с ним свои дела.