Книга Клинок трех царств, страница 73 – Елизавета Дворецкая

— А ты пробовал – можно добросить?

— Нет. Так и гадов тех сожгли. Не новых же делать!

— Ну, хоть палку возьми какую, залезь снаружи на грушу и попробуй метнуть на крыльцо. Если получится – я поверю, что ваша челядь непричастна. Почти поверю… – пробормотал Мистина, когда Радольв отправился метать палку.

Поговорить со своими церковными греками – отцом Ставракием и дьяконом Агапием – обещала сама Эльга, хоть и считала сущим бредом, что кто-то из них стал бы сушить жаб и призывать демона Артемиду. К Острогляду, главе всей «Предславовой чади», Мистина отправился сам. Острогляд принадлежал к старому киевскому роду и поднялся еще выше благодаря женитьбе на Ростиславе Предславне, родной внучке Олега Вещего и дочери моравского князя Предслава. Станимир Предславич, сводный брат покойной Ростиславы, был намного моложе и не обладал в Киеве таким влиянием. Мистина, много лет близко зная Острогляда, не мог вообразить, чтобы тот сушил жаб и рисовал греческие буквы ради порчи на два других высочайших киевских рода, но в кругу его моравских родичей могли отыскаться следы, ведущие в нужном направлении.

Ради жары и давнего знакомства Острогляд встретил Мистину, сидя в одной сорочке и даже распоясанным, со жбаном кваса под рукой. Потное круглое лицо утирал рушником. О жабах на Вуефастовом крыльце он уже слышал – к началу второго дня об этом толковали на всех киевских торгах и улицах. Но очень хотел услышать рассказ очевидца, чтобы отделить истину от болтовни.

— Неужто правда – беса полуденного призывали в том пергаменте? Что, мол, «дозволяю тебе, лукавому, и нечистому, и скверному, и мерзкому, и чуждому духу силою Ортемида-беса людей губить в полуденный час»…

— Ётуна мать! – ответил потрясенный Мистина. – Это кто ж такое болтает?

— Говорят, племянник ваш любимый в том пергаменте прочел.

— Он три слова прочел, из них два написаны неверно, третье неприличное. Ты от кого вот это слышал, что мне сейчас сказал?

— Бабы мои… Святанка-моя передала.

Старшие дочери Острогляда и Мистины обе носили имя Святожизна, поэтому, если отцам приходилось о них говорить между собой, они назывались «Святанка-моя» или «Святанка-твоя».

— От кого передала?

Мистина насторожился: заклинание звучало уж слишком внушительно для пустых пересудов.

— Бегали они с Добровкой к Ивнице, а все три пустились к пресвитере нашей, Платониде. Она им рассказала про какого-то святого грека, Федора, он был большой умелец бесов гонять, вот вроде то его молитва…

— Святой дозволял бесам губить людей?

— Не дозволял, а запрещал.

— А ты сказал, «дозволяю»!

— Ну это Федор запрещал, а тот чародей – дозволяет!

— Только путаете меня с твоими бабами.

— Говорим как умеем! – обиделся Острогляд. – Ну а что в том пергаменте взабыль-то было?

— Да ётун его маму знает! Тови читал-читал, узнал три слова…

— Одно неприличное?

— Ну да. Сводный брат его, Акилиныч, тоже разбирал – не понял ничего. К Ставракию неловко с таким вздором идти. Может, у вас, из твоей Предславовой чади, есть еще кто-то, по-гречески разумеющий? Пусть бы посмотрели тот пергамент.

— Ты сохранил его?

— Жаб в горне сожгли, а пергамент сохранил.

— У тебя он? Покажешь? – Острогляд и к старости не утратил любопытства.

— Чего тебе смотреть, Остряга, ты ж по-гречески ни хрю ни му!