Книга История Деборы Самсон, страница 49 – Эми Хармон

Я начала склонять свое имя, читать его в обратную сторону, смешивать буквы. Аробед? Это вовсе не имя. Ароб? Робед? Роберт? Роберт меня устраивал: имя не слишком необычное, к тому же я давно привыкла, что меня называют Робом.

Осталось придумать фамилию. Я не могла назваться Самсоном, Томасом или Брэдфордом. Я подумала о фамилии Конант – в честь моего дорогого друга, – но сразу отказалась от этой мысли. Все, кто был знаком со мной, знали, что нас связывало. Девичья фамилия Элизабет – Ли – представлялась мне очень простой и обычной. Джонсон, Джеймс, Джонс… снова чересчур банально.

Моего старшего брата звали Робертом Шертлиффом – в честь дальнего родственника, о котором я ничего не знала. Фамилия Шертлифф, Шуртлифф, Ширтлифф – в Массачусетсе ее записывали по-разному – показалась мне достаточно необычной, чтобы никто не заподозрил меня во лжи. Я не могла представить, чтобы кто-то по собственной воле взял себе такую фамилию, и потому этот вариант казался самым подходящим.

Роберт Шертлифф.

Привыкая к новому имени, я кивнула ярко светившей луне.

— Я Роберт Шертлифф, – прошептала я. – Мне двадцать один год. – И тут же помотала головой, отказываясь от последних слов. Я могла притвориться юношей, но не взрослым мужчиной. Скажу, что мне шестнадцать. – Я сообразительный. Быстрый. И все умею. Я из… – Я задумалась. Откуда я родом? Нельзя называть ни Мидлборо, ни Плимптон. Я родилась в округе Плимут – так и буду говорить. Я начала повторять свой рассказ с начала: – Я Роберт Шертлифф. Мне шестнадцать лет. Я из деревни в Плимуте. Родни нет.

Они решат, что я безбородый сирота, который, подобно множеству таких же мальчишек, сбежал из родной деревни, едва представилась возможность. Ну и пусть. Меня это устроит. Если они и посчитают, что я соврала насчет возраста, вряд ли придут к мысли, что я могла соврать насчет пола. В остальном же, насколько это возможно, я буду говорить правду: так мне самой будет проще.

Всю ночь я шагала по дороге и повторяла свой рассказ под ритм шагов. Я пообещала себе, что не стану плакать, жаловаться и не сбегу со службы. Конечно, это не сделает меня мужчиной – я знала множество женщин, способных вести себя так, – но понимала, что если буду держать язык за зубами и не давать волю слезам, то не привлеку лишнего внимания.

А еще я не буду пить. Этот урок я усвоила раз и навсегда.

Наконец, я поклялась делать то же, что делала всю жизнь: терпеть и стараться превзойти саму себя. В этом и состоял мой план.

* * *

На рассвете, после того как я много часов шагала без передышки, ощущая спокойствие и уверенность, ко мне вернулись страхи и мое обычное здравомыслие. В сумерках я прошла через Тонтон и оказалась к западу от какой-то деревни, когда повстречала всадника: он ехал мне навстречу, пустив лошадь рысью. Я решила спрятаться среди деревьев, но сразу передумала. Странное поведение вызовет подозрения. Я продолжала идти вперед быстрым шагом, расправив плечи.

Я собралась с духом и, когда он поравнялся со мной, вежливо кивнула, осознав в последний миг, что знаю его. Это был почтальон. Он много раз привозил на ферму письма с фронта. Его сумка была полна, и путь он держал – очевидно – в Тонтон и в Мидлборо.

Он не обратил на меня никакого внимания, и я не позволила себе обернуться и посмотреть, куда он поехал, но после этой встречи ноги у меня подкосились, по телу прошла дрожь, так что я скорее повернула к рощице в стороне от дороги, где можно было закрыть глаза и отдохнуть. Я съела яблоко, выпила немного воды, а потом погрузилась в такой крепкий сон, что даже армия зловещих всадников меня бы не разбудила.