Книга Незнакомка из Уайлдфелл-Холла. Агнес Грей, страница 337 – Энн Бронте

— Как ваша матушка?

И это не был само собой разумеющийся вопрос, так как я ни разу не упомянула при нем, что у меня есть мать. Значит, он узнал об этом от других, и в самом вопросе, и в его тоне слышались благожелательность и даже глубокое искреннее сострадание! Я поблагодарила его по всем правилам вежливости и ответила, что она чувствует себя настолько хорошо, насколько это возможно при подобных обстоятельствах.

— Что она думает делать дальше? – был второй вопрос.

Многие сочли бы его неприличным и ответили бы уклончиво, но мне это и в голову не пришло, и я коротко рассказала о планах мамы и ее надеждах.

— Значит, вы скоро отсюда уедете? – спросил он.

— Да, через месяц.

Он помолчал, словно задумавшись. Когда он заговорил, я надеялась услышать, что его огорчает мой отъезд, но он сказал только:

— Я полагаю, вы уедете охотно?

— Да, но не совсем.

— Не совсем? Но о чем вы можете сожалеть?

От смущения я даже рассердилась – у меня была лишь одна причина желать остаться здесь, однако посягать на эту тайну он никакого права не имел.

— Но почему, – сказала я, – почему вы полагаете, что мне здесь так не нравится?

— Вы сами мне об этом говорили, – ответил он прямо. – Вернее, вы сказали, что жизнь без друзей вам в тягость, а друзей у вас тут нет, и нет надежды найти родственную душу. Да я и сам знаю, что вам тут не может нравиться.

— Я сказала, что не могла бы жить, если бы у меня не было ни одного друга во всем мире. Но я понимаю, насколько неразумно было бы требовать, чтобы мой друг всегда был рядом со мной. Мне кажется, я была бы счастлива и в доме, полном моих врагов, если бы только… (Нет-нет, эту фразу я продолжить не могла!) И нельзя расстаться с местом, где прошли два-три года твоей жизни, без всяких сожалений.

— Вам будет грустно расстаться с мисс Матильдой, единственной теперь вашей ученицей и собеседницей?

— Возможно. Я не без печали рассталась с ее сестрой.

— О, это я могу понять.

— Что же, мисс Матильда ничуть ее не хуже, а в одном отношении, пожалуй, что и лучше.

— В каком же?

— Она прямодушна.

— А та – нет?

— О, криводушной я бы ее не назвала, но некоторого притворства в ней отрицать нельзя.

— Притворства? Вот как? Я видел, что она своевольна и тщеславна… А теперь, – прибавил он после паузы, – могу поверить в ее склонность к притворству, причем столь тонкому, что оно обретало подобие совершенной безыскусности и доверчивой откровенности. Да, – продолжал он задумчиво, – вот чем объясняются некоторые пустяки, которые прежде ставили меня в тупик.

Затем он перевел разговор на более общие темы и расстался со мной почти у самых ворот парка – несомненно сделав порядочный крюк, так как повернул назад и скрылся за зеленой изгородью Мшистой дороги, мимо которой мы с ним прошли. Об этом я нисколько не жалела: меня огорчало только, что он все-таки ушел, что я уже не слышу его голоса и наша короткая чудная беседа окончилась. Он не произнес ни единого слова любви, не намекнул на нежность или дружескую симпатию, и все же я была на седьмом небе от счастья. Идти рядом с ним, слушать, что он говорит, чувствовать, что он считает меня достойной собеседницей, способной понять и оценить его мысли, – этого было достаточно!

«Да, Эдвард Уэстон, я поистине могла бы быть счастлива в доме, полном моих врагов, если бы только у меня был один-единственный друг, который искренне, глубоко и верно любил бы меня. И если бы этим другом оказался ты, пусть мы были бы разлучены, пусть редко получали бы друг от друга весточки, а встречались бы еще реже, пусть я не знала бы отдыха от тяжкого труда, забот и невзгод, – все равно это было бы счастьем, о котором я боюсь и мечтать! И все же, как знать, – продолжала я этот мысленный монолог, проходя по парку, – как знать, что может принести даже этот последний месяц? Я прожила на свете почти двадцать три года, страдала много, а радости пока еще почти не видела. Так неужели моя жизнь будет столь же пасмурной до самого конца? Ведь может же Бог услышать мои молитвы, разогнать темные тучи и подарить мне немножко солнечного сияния? Ужели Он вовсе лишит меня тех благ, которые столь щедро раздаются другим, которые не просят о них и не замечают, когда получают их! Почему же я не могу еще надеяться и уповать?»