Книга Судьба плетется нитями любви, страница 57 – Лео Любавич

— Всё хорошо? — спросил он с беспокойством в голосе.

Элиза попыталась улыбнуться.

— Да, просто немного прохладно стало.

Подъехав к воротам, Рудольф остановил лошадь. Он наклонился к Элизе и легко, словно бабочка крылом, коснулся губами ее щеки. От этого нежного прикосновения по телу Элизы пробежала волна тепла.

В этот момент из сторожки вышел привратник, низко кланяясь.

— Ваша Светлость, герцог желает видеть вас.

Рудольф слегка нахмурился.

— Сейчас?

— Да, Ваша Светлость. И… — привратник замялся, — он сказал… обоих.

Взгляд Рудольфа встретился со взглядом Элизы. В его глазах она увидела тревогу и недоумение. Предчувствие чего-то неприятного охватило их обоих. Что могло понадобиться герцогу от них в такой поздний час? Этот вопрос оставался без ответа, и от этой неизвестности становилось еще страшнее.

* * *

Сырой каменный пол холодил босые ноги, но Иоганна не обращала на это внимания. Она сидела на жесткой деревянной скамье, закутавшись в грубое шерстяное одеяние, и смотрела в пустоту. Келья, её новое жилище, была маленькой и убогой: голые стены, узкая кровать, деревянный стол и табурет — вот и вся обстановка. Единственным украшением служило маленькое распятие над кроватью, да узкое окошко под самым потолком, выходящее в сторону моря.

Иногда, подтянувшись на цыпочках, Иоганна вглядывалась в бескрайнюю синеву, слушая ритмичный плеск волн о прибрежные скалы. Этот вид напоминал ей о прежней жизни, о роскошных балах во дворце, о шелесте дорогих платьев, о льстивых речах придворных. Она вспоминала блеск драгоценностей, вкус выдержанных вин, звуки музыки, наполнявшие залы Айзенберга. Но в этих воспоминаниях не было ни капли ностальгии, ни тени сожаления.

Однажды, когда настоятельница зашла в келью, чтобы дать очередное наставление о смирении и покаянии, Иоганна прямо взглянула ей в глаза.

— Сестра Агата, — сказала она спокойным, ровным голосом, — вы уверены, что мне есть в чем каяться?

Настоятельница, строгая женщина с суровым лицом, нахмурилась.

— Гордыня — тяжкий грех, сестра Иоганна, — ответила она. — И вам следует искоренить его из своего сердца.

— Гордыня? Или просто нежелание преклоняться перед ложью и лицемерием? — парировала Иоганна. — Я не жалею о том, что сделала. Я защищала себя, свою жизнь, свою свободу.

— Ваши поступки причинили много боли и страданий, — возращила настоятельница. — И теперь вам предстоит искупить свою вину перед Богом.

— Бог видит мое сердце, — сказала Иоганна, поднявшись со скамьи. — И он знает, что я не злодейка.

Она подошла к окну и вновь взглянула на море. Ветер трепал ее волосы, а крики чаек казались ей голосами свободы.

— Эта келья — моя тюрьма, — прошептала она, — но мой дух остается несломленным.

Служанка Эрика, молчаливая женщина средних лет, которая приносила ей еду и воду, осторожно коснулась ее руки.

— Госпожа… — начала она, но Иоганна перебила ее.

— Не называй меня так, Эрика, — сказала она, не отрывая взгляда от моря. — Я больше не госпожа. Я — никто. И в этом моя сила.

Настоятельница, тяжело вздохнув, покинула келью. Иоганна же продолжала стоять у окна, чувствуя, как соленый морской ветер обдувает ее лицо, словно обещая скорое освобождение. Она не знала, что ждет ее в будущем, но была готова ко всему. Она потеряла все, но обрела нечто гораздо более ценное — внутреннюю свободу.