Книга Разбуженная тигрица, страница 11 – Фела Доусон Скотт

— Черт побери. — Дилана охватил гнев. Он чувствовал потребность выпустить, пар, наброситься на виновника этого гнева. Но человек, послуживший причиной его ярости, сейчас находился в Англии, что, возможно, было и к лучшему, так как в этот момент Дилан был способен даже на убийство.

Воспоминание об Ариэль и ее отце, о горе, которое она, должно быть, переживает, расстроило его. В свой короткий визит к Ясону Локвуду он понял, что отец и дочь относились друг к другу с любовью. Подтверждение этому он нашел в дневнике Локвуда. Дилан завидовал их отношениям.

Он тосковал по тому, чего сам никогда не знал. Мать Дилана умерла, когда он был еще совсем мал. Дилан смутно помнил ее. Он всегда был одинок, и это было обидно. У отца был Роберт, наследник, а потом и новая жена, и вторая семья. Дилан же провел свою юность в школе.

Он осторожно перевернул назад страницы, разыскивая запись, которую уже читал прежде.

«Никогда еще не выполнял я такой трудной задачи, как сегодня. Как всегда, Ариэль пропустила обед, приведя этим тетю Маргарет в плохое настроение. Я никогда еще не видел свою дочь такой нежной и полной жизни, как в тот момент, когда она спускалась по лестнице с мокрыми волосами и в помятом платье. Я чувствовал, что мое сердце разбивается вдребезги, когда вспоминал, что отсылаю ее. Моя дорогая сестра с присущей ей настойчивостью убедила меня, что я поступаю несправедливо по отношению к дочери, постоянно держа ее при себе. Ариэль так независима, что порой мне, казалось, будто она и не нуждается в родителе. Мне невыносима мысль о том, что я своим эгоизмом и недостатками принес вред зенице моего ока. Поэтому я согласился с тем, что Ариэль следует вернуться в Англию вместе с Маргарет. Конечно, Ариэль этого не понимает. Да и как она может понять? Девочка еще так юна. А Маргарет настроена, сделать из нее настоящую леди, восполнить ту часть ее воспитания, в которой я так и не преуспел. Бог простит меня, я делаю это ради нее…»

Дилан положил дневник Локвуда на живот, давая себе, время мысленно свыкнуться с той любовью, которую этот человек испытывал по отношению к своему ребенку, желая только того, что считал лучшим для нее. Дилан восхищался им. Он продолжил чтение.

«Ариэль уезжает утром, и мне кажется, что я умру от тоски. Я знаю, что сегодня она бегала с Кала Ба. Он тоже потеряет частицу своего сердца».

В следующей записи говорилось только: «Она молода, и ее боль утихнет. Так будет лучше всего». Более поздняя запись привлекла внимание Дилана.

«Кала Ба сидит в темном лесу, сразу за садами. Ночь за ночью он оплакивает ее, свою Ариэль. Никогда в своей долгой жизни не встречался я еще с таким горем. Никогда не выброшу из памяти ни боль Кала Ба, ни свое собственное горе, причиной которых стал я сам, устроив эту ужасную разлуку».

Дилан поднялся и щедро плеснул себе бренди. Огненная жидкость помогла ему преодолеть грусть, охватившую его при чтении этих строк. Он подошел к иллюминатору и вгляделся в темноту.

— Кала Ба, — прошептал он. Он ясно представил себе тигра и его хозяйку, то, как свирепый зверь нежно и любовно касается ее лица. — Господи, — пробормотал он, — я начинаю сходить с ума.

Он вернулся на койку и поднял тетрадь. Но тут ему вспомнилось еще кое-что, и он отложил тетрадь в сторону.