Книга Сквозь его безумие, страница 17 – Татьяна Берест

— Как тебя зовут?

Голос звучит тише, чем хотелось бы, но уже не срывается.

Он не отвечает сразу. Чуть склоняет голову, рассматривает, будто вопрос нужно взвесить.

— Это важно?

Губы едва трогает тень усмешки.

Я выдыхаю коротко, пытаясь не дать тишине снова затянуть.

— Я ночую в твоей кровати.

Слова выходят легче, чем должны. Почти шутка. Почти.

Он смотрит еще секунду, дольше, чем нужно, и уголок губ всё-таки двигается.

— Влад.

Имя звучит просто, без акцента, но в нём остаётся та же плотность, что и в голосе.

Я Соня. Я знаю.

Он откидывается чуть назад, но взгляд не отпускает. Пальцы скользят по краю стола останавливаются, как будто он снова что-то удерживает внутри.

Где-то рядом ставят стакан. Тёплый свет ловит стекло, жидкость внутри темнее, чем должна быть.

Он не смотрит на неё.

Смотрит на меня.

— Пей

Я подношу стакан к губам, делаю осторожный глоток. Вкус непривычный — тёплый, мягкий, с травяной горечью, как у крепкого настоя, но глубже, плотнее. Он обволакивает изнутри, растекается медленно, и вместе с ним в теле появляется тепло — не резкое, не чужое, а тихое, возвращающее силы по капле.

Он не отводит взгляда.

Смотрит, как я пью.

Спокойно.

Чуть внимательнее, чем нужно.

К нам возвращается тот же мужчина. Ставит на стол тяжёлый глиняный горшочек, от которого сразу поднимается пар. Запах накрывает мгновенно — густой, тёплый, с пряностями и мясом, с чем-то запечённым до мягкости. Крышка сдвигается, и внутри — тёмное, сочное мясо, распадающееся на волокна, пропитанное густым соусом, с кусками овощей, потемневших от жара и времени.

Желудок сжимается.

Он кивает на еду.

— ЕШЬ

Я не спорю. Беру ложку, и первое движение выходит медленным, почти осторожным. Вкус яркий, насыщенный, горячий — он сразу ощущается сильнее, чем нужно, но вместе с этим тело будто вспоминает, что делать. Я ем быстрее, чем собиралась, почти не замечая этого.

Он всё это время не трогает ничего.

Сидит напротив.

Смотрит.

Я ловлю себя на этом и останавливаюсь на секунду.

— А ты такое не ешь?

Он улыбается.

Впервые по-настоящему.

Не уголком губ, не коротко — шире, свободнее, и от этого выражение лица меняется полностью, становится неожиданно живым.

— EM.

Голос ровный.

Он опускает взгляд на горшочек, потом снова на меня.

— Но это не насыщает.

Улыбка медленно сходит, остаётся только тень от неё.

Он откидывается чуть назад, проводит пальцами по краю стола.

— Совсем.

Я доедаю почти до конца, уже не так жадно, но не останавливаясь, и всё это время чувствую его взгляд — ровный, неподвижный, будто он отслеживает каждый глоток, каждое движение. Когда ложка замирает в пальцах, он поднимается без лишнего звука, стул едва скользит по полу.

Он протягивает руку.

Ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты, ждут.

— Пойдём.

Голос ниже, чем раньше, тише, но плотнее.

Я вкладываю свою руку, и он сразу сжимает, не сильно, но так, что отпустить уже не получится просто так.

Он наклоняется ближе, почти к самому уху, дыхание тёплое, с едва уловимой хрипотцой в голосе:

— Теперь моя очередь.

Мы выходим обратно на улицу, и я сразу чувствую — что-то изменилось. Свет стал мягче глубже, тени вытянулись, заполнили пространство между домами. Город как будто опустился ниже, стал тише, плотнее, и в этом полумраке всё выглядит иначе — старее, тяжелее, почти сказочно.