Книга Предел терпения, страница 94 – Челси Бикер

И однако я не была уверена в том, что ты чувствуешь, воспринимаешь ли ты реальность так, как вижу ее я. Или ты настолько глубоко вросла в эту жизнь, что для тебя выхода действительно не было, даже если бы везде висели стрелки и указатели с надписью «Выход»? Происходящее казалось тебе, дорогая родительница, непостижимым: каждое нападение, каждое грубое слово удивляло, как в первый раз. «Было бы удивительно, если бы он вдруг перестал тебя бить, мама», – возражала я, и ты невольно съеживалась от моего тона, который к тому времени стал точной копией отцовского. И тут же старалась напомнить мне, что именно отец каждый раз вылечивал тебя и возвращал к жизни. Целовал твои болячки, обращался с тобой мягче, становился сговорчивее. Чего греха таить, лучшие времена, когда мы были счастливы вместе, обычно наступали сразу после твоего пребывания в больнице. В то время как мои сверстники учились, занимались спортом, читали книжки, целовались в кинотеатрах.

Отец умер ночью, это я знаю точно. Помню, в то утро у тебя было ясное и радостное настроение, а это означало, что ты созрела для новой травмы. В последний раз медсестра в отделении неотложной помощи, женщина в возрасте, смотрела не на тебя, а на меня, когда сказала:

— Это не может продолжаться вечно, ты же понимаешь.

Но ты услышала в ее словах: «Рано или поздно его поведение изменится», а я – «В следующий раз она умрет».

— Вы можете нам помочь? – спросила я медсестру в коридоре.

И рассчитывала на бо́льшую обеспокоенность, а не на бесстрастный вопрос:

— А твоя мама хочет помощи?

Но в то радостное утро вся наша семья отправилась на пляж. Мы с отцом заплыли далеко от берега, и там, на самой глубине океана, кое-что произошло, и это изменило меня навсегда – когда-нибудь я обязательно расскажу тебе в подробностях, но не сейчас. Я хорошо помню тот момент. Лучше бы не помнила.

Домой мы пришли уставшие, и отец принялся за выпивку, а я провалилась в поверхностный, беспокойный сон под громкий треск открывающихся пивных банок. Я проснулась под звуки вашей с отцом ссоры на ланаи. Ты умоляла его и Господа Бога, стоя на четвереньках:

— Как ты можешь так поступать со своей дочерью?

— Думаешь, я когда-нибудь смогу простить твой побег? – сказал он, присев на корточки на бетонном выступе с той невообразимой ловкостью, которая проявлялась у него только в приступах ярости. – Я пытался снова доверять тебе, но теперь все кончено. Ты допрыгалась.

В первый раз мы попытались сбежать, когда мне было тринадцать: отец работал в ночную смену, а мы бесцельно колесили по острову, пока не опустел бензобак, а потом сидели на парковке, смирившись с тем, что потерпели неудачу, и придумывали настоящий план. Ночь мы провели в машине. Потом вернулись.

На следующий год попробовали снова, когда ты якобы повезла меня в школу, а на самом деле – в приют Армии спасения. Там мы провели две ночи и ушли после того, как женщина направила на меня канцелярский нож и сказала, что перережет мне горло во сне, потому что, по ее мнению, я израсходовала всю туалетную бумагу. Снова потерпев поражение, мы поехали домой. В тот день ты написала в своем дневнике, а я позже прочитала, пока ты принимала душ: «Чуда не произошло. Нет никакой любви. Только дыра у меня в животе. Я слоняюсь из комнаты в комнату. Мы уже испортили жизнь Калле Лили. Я сказала ему, что сейчас мы этого не замечаем, но в ее взрослой жизни все проявится. Честно, каковы ее шансы?»