Книга Домой приведет тебя дьявол, страница 59 – Габино Иглесиас

Молчание – иногда единственный выбор, поэтому я кивнул Хуанке. Я вырос в Пуэрто-Рико среди людей всех религий и знал, что смерть – дело серьезное, и никто не хочет вешать на себя такое число призраков, с каким он не сможет совладать. У меня не было основания верить Хуанке и думать, будто Брайан, чтобы увеличить свою долю, намерен пустить в меня пулю, как только деньги окажутся в наших руках. С другой стороны, и оснований не верить Хуанке у меня тоже не было. То же самое касалось и самого Хуанки. Мы с Брайаном знали друг друга. Время от времени общались. Он пришел, когда я опускал в землю гроб с дочерью. Из этого никак не вытекало, что мы друзья. Теперь я общался с Хуанкой, но и это не означало, что мы друзья. Ничто из этого не означало, что кто-то из них считает мою жизнь дороже моей доли. Может быть, Брайан споласкивает лицо и думает о том, что ему нужны силы, чтобы вырастить ребенка. А может, он накачивается льдом и думает о том, как меня укокошить, чтобы на мою долю устроить свое будущее. Жизнь – это то, что происходит между событиями, про которые, как нам кажется, мы знаем все, и событиями, про которые мы узнаем слишком поздно, чтобы что-то предпринять.

— Нелегалы гребаные.

Эти слова раздались где-то за моей спиной. Они ворвались в шум в моей голове и начисто пресекли все мои прочие мысли. Расовое унижение всегда оказывало на меня такое действие. Это как если бы кто-то в церкви проорал «я имел вашу мать». Мысль о том, что кто-то думает, будто определенный цвет кожи или место рождения делает тебя хуже или лучше, чем все остальные, показывает уровень глупости, который моя голова не в состоянии представить. Как это ни печально, именно такой бездонной глупостью я был окружен со времени моего возвращения из Пуэрто-Рико.

Я посмотрел на клиентов, сидящих за другими столами. Старик в синей рубашке в клетку и бейсболке с символом «Джон Дир»^[176] сидел в одиночестве через стол от нас, он склонялся над тарелкой, заправлял вилкой в рот капустный салат. Его длинный искривленный нос и поза наводили на мысль о старой птице. За другим занятым столиком сидели трое. Все – крупные ребята. Двое из них толстяки, возможно, братья, – с одинаковыми каштановыми бородами и отступающими наверх линиями волос. Третий был тощим парнем со слабым подбородком, который каким-то образом переходил в шею. Все они были одеты как строительные рабочие: рубашки с длинными рукавами, большие ботинки, покрытые грязью, краской и цементом, и джинсы, которые своими пятнами самого разного происхождения напоминали камуфляжную одежду.

— Расслабься, – сказал Хуанка.

Я посмотрел на него, и вдруг игнорировать и дальше его татуировку на лице стало невозможно. Как и изображения, покрывающие его руки.

Когда проводишь время с кем-то, выделяющимся из других, длительный контакт с необычностью этого человека начинает эту необычность скрадывать, а его отличия, такие очевидные при первом знакомстве, становятся частью твоей реальности. Хуанка внешне был олицетворением гангстерского насилия, но я перестал замечать его акцент, его постоянные переходы на спанглиш, его набор татуировок на руках, шее и части лица, которые делали его ходячим клише из какого-нибудь говеного боевика, где хороший – всегда мускулистый белый парень с золотым сердцем.