Книга Останусь пеплом на губах..., страница 28 – Анель Ромазова

Окно в машине напротив приоткрыто. Очевидно, мужские пальцы с чёрными рисунками. Их с такого расстояния не разглядеть, щелчком вышвыривают истлевший окурок.

Я не ошибаюсь, что пасут меня.

Кто и зачем?

То, чем хочешь поделиться, часто не выражается словами.

Замирает внутри...(Эльчин Сафарли)

Тополиный пух осыпается с раскидистой кроны на капот. Кто-то сравнил бы его с пушистым хлопком. Я же вижу в белых ватных комках седой пепел и летит он не на лакированную крышку авто, а на мою голову.

Мой преследователь припарковался в отдалении, но не покидает салона, оставляя фантазиям простор для манёвренности.

Я склоняюсь к тому, что охранник Проскурина перестраховывается. Не только у него есть определённые рычаги давления. Давлат на моих глазах пристрелил своего напарника и ему есть чего опасаться.

Память к делу не пришьёшь, но внезапное исчезновение человека вполне может стать толчком, запустившим последовательность неких действий. Мало ли что может вскрыться в его биографии.

Таков принцип круговой поруки. Мы держим рты под печатью кровавого воска, потому что оба не хотим лишиться такой привилегии, как время и свобода передвижения. Лимит того и другого лично мне урезают, сматывая катушку и укорачивая цепь. Намордник натянут до предела, и перед Лавицким опрометчиво бросаться язвительными фразочками.

Ему недопустимо на блюдечке преподносить дополнительное преимущество, их и без того чересчур развелось.

Вита сладенько посапывает в кресле. Уткнув кулачок в щечку. В машине её укачивает, и когда бывают проблемы со сном, я катаю её по ночному городу, мечтая затеряться и очнуться в другом измерении. Стать собой, а не остекленелой куклой.

Меня переставляют с полки на полку, но от этого ничего не меняется. Я не распоряжаюсь своим временем, собой. Я зависима от обстоятельств, как винтик, который крутится внутри двигателя. Вкручен намертво и зажат со всех сторон. Казалось бы, неважная деталь, но за каким-то дьяволом всем нужна.

Надоедает мне затянувшаяся мизансцена, где Дава пялится на меня через стекло, а я сижу в машине, остановившись у соседнего дома того самого Дамира.

Мы с Тимуром и Ванькой заезжали к нему за ключами от загородного коттеджа, потом скрывались там от Германа и его ищеек, но это место стало не только одним из моих счастливых воспоминаний. Оно превратилось в бункер, закопанный под обломками разбитых надежд.

Мне из него не выбраться. Признания Севера о его любви, его обещания, что всё станет хорошо, звучат непрерывно, словно записаны на затёртую ленту старого кассетника.

Я перематываю её снова и снова, а она всё не рвётся и не утрачивает громкость. Он обещает увезти нас в Лондон, положит к моим ногам весь мир. А моим миром всегда был Ванька. Тимур под кожей растворился жгучим ядом. Вита, согласно переводу её имени, вся моя жизнь. Вот и выходит, что от меня ничего не осталось.

Блять, Север, когда ты уже исчезнешь и смогу надеяться только на себя?

Когда перестану тебя ждать?

Метнувшись в круге своего ада на сто восемьдесят обратно, умоляю его не умирать и клянусь, что приму любым, как и тогда поверю и прощу.

Зыбким чувствуется моё равновесие с такими метаниями от любви до ожогов вдоль контура сердца. Само оно обгорело, в сером налёте сажи и трещинами покрыто, а сквозь них кровоточит.