Книга Останусь пеплом на губах..., страница 98 – Анель Ромазова

Сколько баб через меня прошло не сосчитать. Я их не помню ни одной. Ни ощущений. Ни запаха. Ни как выглядели. Да и были ли вообще.

Каринка крохотными сантиметрами запечатлена в рубцах на моей шкуре и шрамом поперёк груди. Самая моя сладкая боль и желанная смерть.

На таких, как она титан в олово переплавит, а мешки с костями уж тем более как иссушенный прах развеивают штормовые ветра.

Сверху на мне никакого снаряжения. Без защиты голым торсом вламываюсь в покровы с ощущением, что по уникальной атласной ткани скольжу своей дубовой дерюгой. Под моей грудью её живот плавной волной опадает. Складки промежности, прокатившись по прессу, сосредотачивают эпицентр горячки, выпаливая сухим жаром глубоко в мои пахабные недра. В этом очаге живой костёр вспыхивает, облизывая языками пламени.

Накидываюсь на выпяченный сосок. Каюсь, поддавшись грубому зверству, кусаю первозданную красоту слишком несдержанно. Запираю дыхание, сжигая сдержанность, не иначе как бензин в баке. Что-то тарахтит, но подсосать трезвое мышление неоткуда. Каринкин аромат и вкус сливочного пломбира с помесью пятой шанельки, растекается на языке одурманивающим веществом. Сжимаю тугие соски зубами, а вот натягиваю облегчённо и тут же спешу зализать свой портак.

Откровенный пиздец, даже в мирное время ощущать себя на ней как на войне. Потребности утрированные. Член едва пополам не лопается, накидавшись чумной крови по самый предел.

— Прости, милая, — хриплю и поднимаю голову. Кривлю лицо, разглядев смачный кровоподтёк над полушарием.

Готовлюсь отбивать возмутительный разнос, какая неласковая скотина ей в любовники досталась. Но где я, а где терпеть. Потребность с восхищением ебать красивую мою, подарившую луч света в тёмном царстве, превосходит, так сказать, порог терпимости. Я на такое действо, как такт и благородство не натаскан и не обучен. Гремучее голодное детство и херовые преподаватели отменно постарались. Расшаркиваний и церемоний не признаю́.

Секс между нами может, и грязный, зато помечен монументальным символом на букву Л, а это чувство фильтрует до прозрачности любые телодвижения. Им и оправдываю безобразный разъеб своей органики.

Встречаемся с Каринкой взглядами, перекрестив якобы две пары колющих и режущих шпаг. Скатываюсь на дно её зрачков, расплавленных в черные, золотые слитки. Коварный серотониновый туман сносит голову с плеч. Выпускаю наружу клыки, прихватывая задрожавшую нижнюю губу. Прикусываю чувствительную мякоть, оттягиваю с преследующим ощущением, что фрагмент памятный и заторможенный. Две секунды мотают как все десять, поэтому вполне успеваю посмаковать и втереть в десна бесподобный вкус.

Стройные щиколотки со слепками моих пальцев в процессе вынужденного удержания, Каринка скрепляет на поясницу. Бездумно и бесстыже растирает влажную щёлку там, где сопрягаемся ближе всего. К этому сосредоточению порочности тянет отнюдь не здоровым требованием.

Хотеть и возвращаться к ней, уверен, буду спустя сотку лет. Увековечусь бесплотным духом, но и тогда не отступлюсь от своей веры. Я клятый богохульник, но уже не атеист. Моя религия из новых и имя ей Карина.

Помирать на ней так, блять, с музыкой.

Переменчивая.

Из повергнутой богини в дьяволицу оборачивается, сверкнув глазищами.