Книга Четыре года до Солнца, страница 18 – Алексей Котейко

— Спасибо, но нет. Думаете, если втихаря меня накормите – никто ничего не заметит? Заметят. И влепят мне настоящий карцер, а вам – по неделе вот такой диеты, – он с беззаботным видом приподнял одну из галет, откусил кусочек и, тщательно пережёвывая, заметил:

— Не всё так плохо.

Гилфрид, отправивший в рот немного яичницы с беконом, прожевав, кивнул:

— И правда, совсем неплохо. Ты говорил, будет хуже.

— Я вас специально пугал, – Леон усмехнулся. – Хотя есть тут свои минусы.

— Например?

— Называется: «ешь, что дают». Я вот терпеть не могу чечевицу. На дух не переношу, аж выворачивает. А тут хотя бы пару раз в неделю бывает чечевичная похлёбка.

— Мне, видимо, повезло, – улыбнулся Юхан. – Я ем всё.

— Повезло, – согласился Арно. – А я буду давиться. Ну или отдам тебе свою порцию.

— Постой, – нахмурился Гилфрид. – То есть поделиться порцией всё-таки можно?

— Порция и паёк – разные вещи, – наставительно заметил француз, поднимая наполовину сгрызенную галету. – Можно, конечно. Можно и просто сказать на раздаче, чтобы тебе не клали что-то, чего ты не хочешь. Твои калории – твоё дело. Послаблений всё равно не будет, на физподготовке семь потов сгонят, и единственное исключение – это нахождение в больничном крыле.

— Наверняка кто-нибудь, не выдержав, пробовал себя туда определить? – поинтересовался О'Тул, прихлёбывая кофе. Кофе был не очень крепким и совершенно без сахара.

— Конечно. Всегда есть какой-нибудь болван, который думает, что надурит систему. Только за самовредительство полагается не больничка, а неделя карцера. На первый раз. На второй – билет на выход.

— Ну а если человек физически не может? Просто не выдерживает? – Юхан с беспокойством смотрел на Арно. – У меня с физкультурой никогда не было особенно гладко.

— Так чего ты сюда подался? – поинтересовался француз.

— Так получилось, – насупился швед.

— Ах, получилось… Ну, тогда и с подготовкой всё получится. Хотя поначалу, наверное, будет тяжело. Но человек ведь ко всему привыкает. А сержанты, в конце концов, не звери. Они оценят, если ты будешь стараться. Не укладываешься в нормативы, но пыхтишь, тянешь лямку.

— А если я так и не уложусь? – Линдхольм с сомнением посмотрел на остатки яичницы и хлеба на своём подносе.

— Думаю, ты сам через месяц удивишься, какие возможности скрыты в твоём организме, – усмехнулся Арно, закидывая в рот остатки галеты.

* * *

— Нойшванштайн, – капитан шевельнул рукой с надетой на неё перчаткой-манипулятором, и картинка на экране изменилась. От одного светлого пятнышка к другому по чёрному полю пробежала пунктирная линия, затем второе пятнышко начало расти, приближаться, и, в конце концов, распалось на три шара – два жёлтых, покрупнее и поменьше, и совсем маленький красный. Большой жёлтый шар ещё увеличился, начал соскальзывать куда-то за край экрана, а перед ним выстроились в ряд несколько шариков помельче. Один из них пунктирная линия обежала по кругу несколько раз, затем картинка снова отдалилась, и три звезды начали свой танец в черноте космоса.

— Ваша будущая цель, господа кадеты, – капитан повернулся к аудитории. На утренней теоретической подготовке присутствовали все пять блоков новобранцев. Слева в амфитеатре сидели парни, всего их было около ста пятидесяти человек; справа места заняли девушки – их, как прикинул Гилфрид, в нынешнем наборе было чуть меньше сотни. Ирландец старательно избегал смотреть в ту сторону, поскольку каждый взгляд на женскую половину аудитории немедленно вызывал воспоминания об Эмили, от которых тут же портилось настроение.