Книга Ночной абонемент для бандита, страница 158 – Любовь Попова

— Я жив. Так что не рассчитывай так просто от меня избавиться.

— Просто не хочу стать объектом ненависти твоей жены или невесты, — сама знаю, что несу чушь, что хочу услышать ответ, что его здоровье в этот момент меня не волнует. Потому что знаю, такие как Рустам не гибнут так просто. Такие выбираются из любой задницы и становятся только сильнее.

— Я не собираюсь жениться.

— Твоя невеста Люся с тобой не согласится.

Охаю, когда глаза Рустама, покрасневшие, словно уставшие, открываются, впиваясь в меня.

— Я думал ты не следишь за моей сексуальной жизнью.

— Не слежу. Мне вообще все равно. Отпусти…

— Я не собираюсь жениться.

Странное удовольствие вызывают его слова. Щекотят где — то ниже живота.

— Мне все равно.

— Я так и понял. Как Вадим?

— Операция прошла успешно, жить будет. Зря ты его в свои игры втянул.

— Он работает в органах и давно привык к опасности. А тебе уже пора.

— Позвать Люсю?

— Да, позови, если за мной придут, ее мне будет не жалко.

— Я рада, что с тобой все нормально.

— Я знаю, что рада. Кто ещё сможет удовлетворить твои ненасытные аппетиты.

— Дурак, — трогаю его влажные от крови волосы, убираю прядь, упавшую на лицо. — Выздоравливай скорее.

Он отпускает мою руку, а я тороплюсь выйти, чувствуя, как ком слез в горле готов порваться.

Ждать. Это единственное, что он просил напоследок, почти приказал. И в случае с покушением он, пожалуй, чертовски прав. Больше я не пыталась прорваться в палату, не караулила врачей и даже в самой больнице не появлялась, боясь наткнуться на Равиля или — что еще хуже — на ту саму «невесту».

Единственное, на что меня хватило — это встретить Вадима. Прошел целый месяц, прежде чем его наконец выписали. Месяц, который для нашей семьи превратился в одну бесконечную, липкую субботу.

— О, тетя Оля... Рад видеть, — бурчит он, не поднимая глаз.

По голосу ясно — врет. Каждое слово дается ему с трудом, словно он выталкивает их из себя через силу. Вадим сидит в инвалидном кресле, вцепившись в подлокотники так, что белеют не только костяшки, но и все пальцы. Он злится. Эта ярость ощущается физически, она исходит от него волнами. Злость на весь мир, на тупых врачей с их сочувствующими лицами и на это проклятое кресло, которое теперь прилипло к нему, стало его новой, уродливой частью.

Настя и Рома снова не смогли приехать.

Аня убежала в регистратуру, напоследок бросив нам нервное: «Я быстро!». Я медленно везу коляску по гладкому больничному линолеуму к выходу. Колеса тихо, почти вкрадчиво шуршат, и в этой стерильной тишине коридора звук кажется мне оглушительным, как камнепад.

— А я-то как рада, Вадим. Ты не представляешь, как напугал маму.

— Ну, она знала, кем я работаю. Вернее… работал, — он криво усмехается, и в этой усмешке столько яда, что мне становится не по себе. — Риск для жизни — это такое же неизбежное последствие, как и отсутствие нормальной личной жизни.

— Ну, почему же. Есть женщины, готовые ждать. И поддерживать.

— Мало таких, Оль, — он говорит это с какой-то старческой усталостью. — Сейчас всем подавай свидания, кино, прогулки под луной и внимание двадцать четыре на семь. А всё, что я могу из себя выжать теперь — это секс по праздникам и ужин под тупой боевик. Хотя теперь и это… под большим вопросом. Господи, и чего я тебе всё это рассказываю?