Книга Ночной абонемент для бандита, страница 5 – Любовь Попова

Мгновение — и он толкает меня вперёд, на ближайший стол. Фонарик с глухим стуком падает на пол, скатывается, свет начинает метаться по полу, стенам, как испуганное животное.

Моё лицо вжимается в столешницу — щека мгновенно наливается жаром от удара, глаза расширяются, но я не могу закричать.

Потому что мне по-настоящему страшно.

Не тревожно. Не «не по себе». А жутко.

Так, как не бывало никогда.

Я чувствую его вес, его руку, сжимающую волосы, дыхание над ухом — тяжёлое, неритмичное, и от этого становится ещё хуже.

— Мне кажется, ты решила, что я добрый малый. Что сейчас буду рассказывать тебе байки про тяжёлое детство. А ты такая милая библиотекарша, которая перевоспитает бандита и потом будет собой гордиться.

Он сильнее давит на голову, и стол скрипит подо мной.

— Давай я развею твои фантазии. Каждый человек такой, каким хочет быть. Если кто-то убивает — это не потому, что его били в детстве. А потому что он сам этого хочет.

Я чувствую, как его тело напрягается. В груди — только стук сердца. Нет воздуха. Горло будто сдавливает тяжелый канат.

— И сейчас у меня свербит желание убить тебя.

Сначала трахнуть, — он произносит это слово с таким хладнокровием, что внутри всё обрывается, — а потом убить. Я всё равно выживу, всегда выживал. А ты так и останешься лежать тут. В этой темноте. Среди своих единственных друзей — книг. Как тебе такая перспектива?

Я сглатываю.

С усилием.

Глоток даётся будто через песок.

Чувствую его колени, его вес, его жар. А ещё — влажную липкость сбоку. Его рана. Она касается моей кофты, впитывается в неё.

Кровь.

Моё тело перестаёт слушаться. Кажется, ещё немного — и я просто разорвусь от паники.

— Давайте я… я рану посмотрю, — шепчу, не узнав свой голос. Слабый. Сдавленный. Безнадежный.

И с какой-то чудовищной надеждой на то, что он — один из тех, кто просто говорит. Кто не делает.

Он молчит. Несколько секунд. Но в темноте это вечность.

Потом резко отпускает волосы. Я едва не падаю, но успеваю опереться руками о стол. Он отходит, шумно выдыхая, и садится на стул, который тут же протестующе скрипит под ним.

Наклоняется, поднимает упавший фонарик. В его руке — снова свет. И снова контроль.

— В рот его засунь, — говорит он равнодушно. — Так лучше видно будет.

У меня даже не возникает желания спорить.

Не в этот момент. Не после этого.

Я беру фонарик. Он тяжёлый, металлический, тёплый от его руки. Вставляю его себе в рот, зажимаю зубами — глубоко, неудобно.

Свет полосой ударяет вперёд, выхватывая из темноты аптечку.

Пальцы трясутся, но я всё равно тянусь к ней.

Потому что альтернатива — остаться в этой тьме наедине с ним.

И с его желаниями.

— А что ты там говорила про свою порочную натуру? — спрашивает он, пока я леплю пластырь, который для такой раны выглядит почти как подорожник. Но сказать о том, что её надо зашить, я не решаюсь. Во рту и так скапливается вязкая слюна от нервов, а фонарик в руке дрожит, пока я лью антисептик на ссадины.

Стараюсь не думать о твердости его мышц под пальцами — теперь это не имеет значения. Сейчас единственное, чего я хочу, — оказаться дома, в полной безопасности, и не гадать, какие ещё желания могут посетить его преступную голову.

Я поднимаю взгляд, и до меня вдруг доходит, почему он задал именно этот вопрос.