Книга Это по любви, страница 100 – Рина Райт

— Что с тобой? — спрашивает мама утром, когда я в третий раз отказываюсь от еды.

— Наверное, что-то не то съела, — отмахиваюсь.

Но уже дома, в Смоленске, мне всё так же нехорошо. Утром мутит, от запаха жареного подступает тошнота, сил мало. Я упрямо списываю всё на стресс и последствия видео.

Мама возвращается из магазина с пакетом из аптеки. Шуршание полиэтилена в тишине звучит подозрительно громко. Она молча достаёт две коробки и ставит передо мной.

Сорбент… и тест на беременность.

Сердце замирает. Я смотрю на бело-розовую полосатую коробочку и понимаю, что всё это время совсем не считала дни, не заглядывала в календарь, не вспоминала, когда была последняя менструация.

— Мама… — голос срывается.

— Ника, — она садится напротив, обхватывает ладонями кружку. — Я не хочу тебя пугать. Но лучше знать, чем додумывать.

— Но у меня же укол, — выдавливаю. — На восемь недель. И мы старались быть аккуратными…

Мамины пальцы мягко сжимают мои:

— Укол — это не сто процентов. Тем более первый. Давай просто проверим.

Спорить сил нет. Слова застревают где-то между грудью и животом. Я молча беру коробочку, картон шуршит в дрожащих пальцах.

— Сделаю сейчас, — шепчу, поднимаясь на ватных ногах.

В ванной прислоняюсь спиной к холодной плитке, делаю несколько глубоких вдохов. На полочке — мамин крем, расчёска, валерьянка. Всё до смешного родное.

А в зеркале на меня смотрит уже совсем другая Ника.

Та, что кончала под руками Никиты Янковского.

Та, что попала в чью-то грязную рассылку.

Та, что теперь, возможно, будет держать в руках полоску с двумя яркими линиями.

— Ника, я до рынка, пойдёшь со мной?

Сплёвываю косточку в миску, отрываюсь от “Клона” и перевожу взгляд на маму. Пара секунд просто смотрю, потом качаю головой. Выходить из дома сегодня совсем не хочется, тело словно налито свинцом.

— Не сегодня, мам, — тихо говорю, утыкаясь взглядом обратно в экран.

— Купить ещё черешни? — не сдаётся она, уже на ходу надевая лёгкую ветровку.

Смотрю на тарелку: на дне сиротливо валяются всего пару ягод, вишнёво-чёрные, с блестящей кожицей.

— Можно, — киваю.

— Хорошо. Что-то ещё взять?

Задумываюсь на пару секунд.

— Сливочный брикет, — прошу. — Этот, как раньше, в бумажной обёртке.

Мама улыбается уголком губ, взгляд теплеет:

— Поняла. Будет.

Дверь хлопает мягко. Я перевожу взгляд на окно.

Сегодня пасмурно. Небо серое, как выцветшая простыня. Уже второй день моросит дождь.

Настроение у меня такое же — вязкое, серое и тягучее.

Последние дни я только и делаю, что ем. После того как меня выворачивало несколько дней, что даже запах чая казался преступлением, а теперь организм будто мстит — требует своё. То хлеб с маслом, то кашу, то опять эту черешню, которую можно поглощать килограммами. Я не встаю на весы, но уверена: там плюс. И не маленький.

Слушая вполуха монолог Назиры о том, как несправедлива к ней судьба, я открываю ленту соцсетей и бездумно листаю её. Реклама, мемы, чьи-то дети, кошки, собаки, марафон по саморазвитию, сторис одногруппников с баров. Всё сливается в одно липкое информационное пюре.

И вдруг алгоритмы решают, что самое время добить меня. Сердце делает лёгкий спотык — будто на долю секунды оступается.

Натыкаюсь на рилс с яркой блондинкой, и её закадровый голос я узнаю сразу. Почему-то не свайпаю дальше, а смотрю. Словно мазохистка.