Книга Укротить дьявола, страница 91 – Софи Баунт

Уже давным-давно.

Мой сломленный рассудок… меня затягивает во мрак, где существует всего два образа: я и Ева, разбитая и уничтоженная моими гребаными руками.

Я мотаю головой, возвращаясь в реальность.

— Ты свободна, – выговариваю, положив на кровать вещи Евы. – Тебе нельзя здесь оставаться.

— Что? – удивляется она.

— Ты. Должна. Уйти.

Ева оскорбленно завязывает халат и берет вещи с края кровати.

— А как же… предложение остаться?

— Обстоятельства изменились. Тебя найдут. Поэтому уходи, пока не поздно.

«Она все равно будет тебя ненавидеть».

— И ты просто отпустишь меня? Несмотря на то, что я убийца? – Девушка бледнеет и продолжает так, будто слова застряли в горле: – Просто выгонишь?

— Что мне сделать, чтобы ты ушла? – раздражаюсь я. – Вызвать такси? Слушай, я вообще не понимаю, почему ты еще здесь, когда у тебя было столько возможностей сбежать. Ты худшая пленница на свете!

— И ты говоришь это после всего…

Она осекается. Я улавливаю в голосе Евы бесконечную тоску и обиду, словно моя гостья осознала, что совершила роковую ошибку.

Сжимаю кулак: стараюсь не ударить им в морду самого себя за то, что скажу.

— Ничего не было. Просто у-хо-ди. Я сделаю вид, что никогда тебя не видел. Возвращайся… к семье. Они тебя ищут.

Лицо Евы становится как безжизненная маска. Ничего не отвечая, она встает и уходит, забирая с собой все мое самообладание. Я возвращаюсь в гостиную и вижу, как захлопывается входная дверь.

Ушла.

Без единой эмоции я опускаюсь на диван, а потом со всей силы колочу кулаком по кофейному столу, разламывая его вместе со своими пальцами.

Фурса одним движением разрезает на мне платье, лифчик, стягивает белье совсем…

Я чувствую саднящие порезы, оставленные лезвием на коже. Мне не больно. Я провалилась в сырую густую мглу и выныриваю из нее, чтобы на секунду вдохнуть реальность и вновь слиться с серой пустотой. Не знаю, какой дрянью следователь меня накачал, но она вот-вот поглотит мозг… и я стану чужой игрушкой.

Темно-карие глаза агрессивно сужаются, и Фурса до синяков сжимает пальцы на моей шее.

— Какого хрена ты сопротивляешься? – цедит он, обдавая хмельным дыханием.

Видимо, я должна быть без чувств, точно пластмассовая кукла, но я хватаюсь за края пропасти. Надеюсь не забыть, что со мной сделают. Не имею права! Я обязана помнить. Сколько девушек он изнасиловал? И сколько раз повторит это после меня?

Нельзя погружаться во тьму. Нужно держаться. Я хочу увидеть взгляд этого урода в суде, когда его отправят в колонию на десятки лет, твою мать!

Но боже… еще я хочу захлебнуться в небытии и не ощущать холодные шершавые ладони, гуляющие по моему дрожащему телу, хочу забыть этот алчный взгляд и циничную улыбку навсегда…

Фурса вдруг отстраняется.

Исчезает в ночи, будто призрак.

Сливается с тьмой подвальной комнаты…

Раздается грохот.

На щеках слезы. Я глотаю их. Во рту соленый привкус: и слез, и крови. Фурса прокусил мне губу. Я верчу головой. Бесконечно повторяю: не отключаться. Нет. Ни за что! И в то же время я с ужасом жду, что парень накинется. Слышу его шаги. Начинаю уже, черт возьми, рыдать, повторяя какие-то глупости и жалкие мольбы, которые вряд ли остановят мерзавца.

Фурса резко выныривает из темноты и придавливает меня к стене. Я издаю короткий писк. Затем понимаю: руки свободны.