Онлайн книга «Мемуары Эмани»
|
— Тян, если у тебя пальто, то раздевайся. Если пиджак, то можешь сидеть так, – говорила строго учительница. — Пиджак, – немного подумав, отвечала я. Понятия не имея, что такое пиджак. Мама говорила, что моя одежда называется гудюри. Шила она ее по тому же методу, что и теплые носки. Прошивала полотно ткани, переложенную ватой, потом кроила рукава и все остальное. Ткань была разная. Мальчикам – потемнее, девочкам – посветлее и повеселее. Гудюри украшали большие накладные карманы и непременно большие пуговицы. Они были изыском маминого мастерства. Старенький «Зингер» строчил без остановки, работы было много. На Новый год обновы полагались всем. Следом по календарю шли Первомай, 7 Ноября, а в промежутке – лето. Мама шила модные платьица с рукавами-крылышками. Уму непостижимо, где она умудрялась находить такие модели. * * * В первый класс я пошла из того корейского поселка, не зная ни одного слова на русском языке. Однажды отец слушал, как я читаю букварь и пытаюсь складывать по слогам непонятные слова. Молча положил на низенький столик передо мной коробок спичек и строго сказал: — Прочитаешь один раз, достанешь одну спичку. Коробочка должна стать пустой. Повернулся и вышел, а я мусолила букварь. К вечеру коробка была пустой. «Почему я была такой послушной? Почему не могла схитрить и доставать хоть по две-три спички вместе?» – мучилась я вопросами потом, когда выросла. А проверял ли папа коробок? Это осталось для меня загадкой. На дневники и домашние задания набеги он делал внезапно. Я медленно доставала дневник, пытаясь оттянуть время. Папа разглядывал страницы и спрашивал: — Столица Англии? — Париж, – не моргнув глазом, отвечала я в надежде, что он сам не силен в географии. — Значит, Париж. А столица Франции – Лондон. – Поднимал он высоко брови. Проверка заканчивалась моим провалом. Бабушка вздыхала и успокаивала меня: — Ничего, прочитаешь еще, успеешь. Когда мама ругалась за невыполненную домашнюю работу, опять успокаивала: — Ничего, еще успеешь наработаться. В тех днях детства главным героем для меня была бабушка. Любящая и всемогущая амя, от нее зависело все: каким будет день, какой будет пища, даже какой будет погода. Через двести метров от нас жила дочь бабушки, которая утром забегала пошушукаться и выползала к себе только к обеду. Сытая и разомлевшая от еды и сплетен. Она с бабушкой перемывала косточки снохе, смеялась и смаковала каждую деталь, подсмотренную в жизни брата и его жены. Я слушала и молчала. Потом злилась на мать. Она раздражала меня своей беспечностью, дурацким смехом: «Пусть говорят, что хотят, лай собачий – все их разговоры». По вечерам, прижимаясь к бабушке, я думала с тоской про маму: «Сама виновата, сама такая!» Я вертелась юлой между ними, прижимаясь по ночам к бабушке, а днем бегая около матери. * * * Помню веранду, залитую солнечным светом. С утра бабушка тревожно прислушивалась, не раздастся ли попискивание. Клушка, сердитая и взъерошенная, сидела на оставшихся яйцах до последнего и квохтала: «Выходите на свет, я здесь!» И вот маленькие желтые комочки, еще мокрые, с приоткрытыми прорезями глаз, начинают пищать. Через несколько часов они уже резво бегают, а мне поручено ловить их и пересчитывать. Бабушка пытается научить меня, шестилетнюю, считать по-корейски. Я повторяю слова за ней и громко считаю: |