Книга Волаглион. Мой господин. Том 1, страница 9 – Софи Баунт

Вырываюсь я недолго. Изумленный, понимаю, что Сара убивать гостя не собирается, но с ним происходит нечто странное. Пустой взгляд абсолютно белых глаз. Полицейский ничком падает перед ведьмой и по щенячьи скулит.

— Ты забудешь, что видел, сохранив в памяти одно. Дом пуст. Его хозяйка живет в другом городе. Иногда приезжает проведать семью. Все понял? Проваливай!

Парень жадно лобызает изящные пальцы, после чего скрывается, тихо прикрыв за собой дверь. Ведьма хватается за медальон и что-то шепчет.

Живот вдруг скручивает. Кожа жжется. Лопается. Кровоточит. Глаза Сары пылают. Сначала она молчит, затем разжимает кулак, и боль моя растворяется.

— Ты когда-нибудь задумывался, чего боишься больше всего на свете? — рассматривая алые ногти, интересуется Сара.

Я молчу, стоя перед ней на коленях. Встать не могу. Меня словно придавило к полу чем-то тяжелым. Ведьма по-прежнему контролирует тело.

— Нет? — ухмыляется она и гладит мои волосы. — Что ж, определенно ты не боялся полиции, хотя и решил почему-то, будто ей можно напугать меня. Знаешь, Рон боялся пауков. Смешно, не правда ли? Лари и вовсе от миллиона вещей в обморок падал. А вот ты, Рекси, ты боялся лишь одного, да? Заточения...

— Почему тебя это интересует? — выдавливаю я.

— Потому что отныне: ты призрак этого дома. Мой. Полностью. И единственное, что должно вызывать у тебя ужас — это мой гнев.

Сара берется за медальон, и в мою кожу изнутри вонзаются миллионы игл. Я падаю на пол не в силах вдохнуть.

Я в ловушке. Я пленник. Я мертв.

Пробую на вкус разные фразы и все равно не верю. Приятели по несчастью не желают помогать, говорят, что выхода нет только из могилы, а мы — в ней. И улыбаются как психи. Но я не гнию в земле. Дышу, ем, сплю, да ради чего? Я так устал вымаливать ответы, что ничего уже и не спрашиваю, хожу из угла в угол и обдумываю положение, ищу любую нить к спасению. И знаете, у меня достаточно идей, которые стоит опробовать, я придумал множество способов побега — даже если большая часть из них тупые и безнадежные, — они скопились и скребутся колючими краями в моих извилинах. Осталось выбрать и хоть что-то предпринять.

Не привык я бездействовать. Однако, что остается?

Шаг за ворота — и снова в доме под каблуком рыжей твари, целыми днями расхаживающей вокруг меня с таким видом, словно я холерный пациент, который подлежит ежечасному осмотру.

Жизнь моя непохожа на жизнь, как мглистая осень за окном непохожа на весну. Я дерево без листьев и плодов, погибшее, но не гниющее. Не человек. Не призрак. Не труп. Я так и не понял, чем являюсь. Тело ничем не отличается от обычного: оно требует и ноет, но даже если не удовлетворять потребности — умереть это не поможет.

Я устал от подобного существования, едва оно началось. А больше всего волнует вопрос: почему другие пленники дома молчат? Зачем скрывают правду? И главное — какова правда?

Идет вторая неделя пребывания здесь. Я очередной раз пересекаю гостиную и падаю в кресло, как избитая собака (пусть порадуются этому сравнению русские люди, всю жизнь насмехающиеся над моим английским именем). Рон в полудреме лежит на диване у галдящего телевизора. Бубнит. Слов не разобрать. Бежевая обивка медленно впитывает пятно от пролитого пива — оно течет из банки, Рон крепко держит ее в районе груди. Синяя футболка воняет хмелем не меньше, чем хозяин, и покрыта кляксами. Иларий тренькает на гитаре, распевая то жалобные, то чувственные песни, и укладывает патлы по три раза в сутки. Запах лака для волос смешивается с амбре от Рона. Тошнотворное сочетание. И так изо дня в день.