Книга Второй шанс Доктора. И вас, Драконы, вылечу!, страница 15 – Дианелла Кавейк

«Спасибо, Кэп Очевидность», — подумала я. Хотела бы встать и хлопнуть его по плечу, но тело решило поиграть в деревянное полено.

— И почему-то их всех отправили на этот чертов остров… — закончил старик.

— Сюда отправляют обреченных. Тех, кого сама империя оставила умирать. Вы же знаете, — сказал хриплый голос. — И все они обязаны умереть, иначе помрем мы.

А когда открыла глаза — вскочила так резко, что сама себя испугала. Тело ломило, будто меня неделю таскали по булыжной мостовой.

Голова была тяжелая. Дышать было непросто. Перед глазами все плыло. Во рту разлилась горечь и обосновалась сухость. А как болели мышцы… боже, меня точно переехали трактором.

Все это больше походило не на временный сон, а на наказание.

Я осмотрелась. Полумрак. Запах — затхлости, мокрой ткани и тухлятины. Непередаваемая «ароматическая гамма», от которой хотелось сию минуту убить того, кто когда-то придумал корабли. И антисанитарию.

Комната была длинная, вытянутая, и очень напоминала один из нижних отсеков.

Койки стояли рядами, как гробы на выставке. У стены — шкафы и полки, местами покосившиеся, облепленные паутиной.

«Снова корабль?» — мелькнула мысль.

Я скривилась. А где все остальные? Где этот балаган обреченных, которые должны были кряхтеть, стонать и проклинать все на свете?

И тут — кашель. Хриплый, тяжелый, словно человек выплюнул вместе с воздухом пару камней.

— Проснулась, девонька? — раздался старческий голос.

Я вздрогнула. Голос этот я уже слышала. Сквозь сон.

— Здравствуйте… да, — осторожно сказала я, стараясь понять, в какой именно части ада я нахожусь. — Я немного не понимаю, что произошло.

— О, мы остались тут с тобой одни, — хмыкнул он.

Я медленно повернулась к источнику звука. Старик сидел через койку от меня, и я, наконец, смогла его рассмотреть.

Он был крепкий, не тощий доходяга и не толстяк, а скорее мужчина в «рабочем весе».

Суховатые плечи, прямые, хоть и чуть опущенные от усталости. На груди висела старая замшевая жилетка, изрядно потертая, но все еще держащая форму.

Под ней — льняная рубаха, когда-то белая, а теперь цвета пепла, с рукавами, закатанными выше локтя. Штаны — простые, грубой ткани, заправленные в старые сапоги, потрескавшиеся у носка.

Волосы его были белыми, коротко подстриженные, стояли ежом, будто он их всю жизнь чесал только рукой. Кожа — сероватая, как у людей, которых жизнь полировала ветром, солнцем и недоеданием.

На лице густая борода — такая же белая, аккуратно подстриженная, с легким завитком у подбородка.

Глаза серые, холодные, но при этом ясные. Они не бегали, не метались. Смотрели прямо, спокойно и, будто бы, слишком многое знавшие.

Он сидел на койке ровно, без сутулости, спину держал прямо, будто старость для него была пустым словом. Руки положил на колени, пальцы крупные, с набухшими суставами, но крепкие. На правом запястье болталась кожаная завязка, когда-то бывшая ремнем от сумки.

И еще деталь: возле него на койке лежала книга. Настоящая, в темном переплете, изрядно затертом.

И я не могла разглядеть, что именно это за книга.

— Одни? Как это «одни»? — осторожно переспросила я.

— Вот так, девонька, — спокойно ответил он, чуть наклоняя голову, будто говорил о чем-то привычном. — Остальные ушли… и, скорее всего, погибли.