Книга Официантка для Босса, страница 70 – Никки Зима

По сторонам — пейзажи, от которых веет щемящей тоской. Покосившиеся избы, стаи бездомных собак, бредущих куда-то своим путём, и редкие бабушки у калиток, провожающие мой автомобиль взглядами, полными немого укора.

«Смотри, Машка, корыто! — словно доносится до меня. — Наверное, опять эти из города за яблоками приехали».

Я пытаюсь представить её здесь. Алину, с её острым языком и вечной готовностью к бою.

В этом царстве упадка и тишины, нарушаемой только кудахтаньем кур. Зачем? Что она здесь нашла?

И чем ближе я к цели, тем сильнее сжимается странное чувство в груди. Это не злость.

Сомнение. А вдруг я снова ошибаюсь? Вдруг заветный дом окажется пустым? Вдруг она посмотрит на меня и просто захлопнет калитку перед носом?

Машина, наконец, выныривает на относительно ровное место. И тут же у меня пробивается сначала одно колесо, затем второе.

Я глушу двигатель.

Внезапно наступившая тишина оглушает. Где-то лает собака. И я сижу в своей дорогой, испачканной в грязи машине, Алина должна быть где-то рядом.

Я делаю глубокий вдох, открываю дверь и выхожу. Ноги тут же погружаются сантиметров на двадцать в грязь.

Я пытаюсь выскочить из неё обратно, но мои шикарные ботинки «Баркер» поглощает это адское месиво.

Я остаюсь в одних носках.

Из-под машины торчит кусок металлического угольника. Он и порезал мне шины.

Я не доехал совсем чуть-чуть. Метрах в тридцати передо мной — покосившийся забор, а за ним — тот самый дом. Старый, но ухоженный, с кружевными занавесками и дымком из трубы.

И тут из-за угла появляется она.

Алина. В резиновых сапогах, заляпанных грязью, и в старом, невероятно большом свитере.

В руках она держит секатор, а на голове — яркий платок, завязанный как у той самой красной коммунарки.

Она что-то напевает себе под нос и… замирает, увидев меня.

Её глаза становятся круглыми, как блюдца. Буквально. Кажется, я слышу, как она стонет и выдаёт что-то типа «О, нет!»

Мы стоим и молча смотрим друг на друга через убогую деревянную калитку.

Я — в носках и своём дорогом костюме, который теперь безнадёжно испорчен дорожной грязью, с лицом, выражающим целую гамму чувств от надежды до полного отчаяния.

Она — в своём деревенском облачении, с секатором в руке, стоящая на своей земле.

Тишина. Только где-то кудахчут куры.

Она медленно опускает секатор. Её взгляд скользит по моей испачканной машине, по моему лицу, по моим ногам по колено в грязи, и лучезарной улыбке.

— Волков, ты остался без ботинок, — наконец произносит она, и в её голосе слышится смесь шока, недоверия и какой-то дикой иронии, — навсегда.

Я захлопываю дверцу машины. Звук кажется неестественно громким в деревенской тишине. Делаю шаг. Ещё один. Грязь чавкает в носках, намертво прилипая к коже.

Я оступаюсь, раскачиваюсь из стороны в сторону как канатоходец, но чудом сохраняю равновесие.

С достоинством преодолеваю двадцать метров.

Мы стоим, разделённые старой калиткой, которая видела лучшие дни.

Я — в своём грязном, некогда безупречном, костюме. Она — в своём свитере и сапогах, безвольно опущенным в грязь.

Секунда. Другая.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В её глазах — не гнев. Не раздражение. А какая-то вселенская усталость, перемешанная с немым вопросом. Вопросом, на который у меня до сих пор нет достойного ответа.