Книга Официантка для Босса, страница 75 – Никки Зима

— Всё нормально.

— Расскажи, какая она была, твоя бабушка?

— Строгой, справедливой, доброй. Учила отличать искренность от фальши. Добро от зла.

— Давно умерла?

— Уже пять лет как. Вот на этой кровати. Держа меня за руку.

Волков пристально смотрит на меня, но ничего не говорит — слушает.

— Знаешь, какими были её последние слова?

— Нет…

— Она сказала, чтобы я не боялась быть честной. Человек должен бояться лжи, все проблемы от этого идут. Жалко, что я об этом в день нашего знакомства не помнила.

— Я понимаю…

Я смотрю на Никиту, и мне вдруг так хочется, чтобы он действительно понял.

— Можно ещё чаю?

— Можно, я всё же сейчас бабушкино варенье открою. Держала для особого случая. Я сейчас решила, что он настал.

Возвращаемся к самовару. Последние угольки догарают в его чреве.

Я подбрасываю пару шишек, а Никита молча садится на свою лавку.

Тишина. Он разглядывает меня, будто впервые видит.

Накладываю ему в розетку малинового душистого варенья.

Он кивает, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Не той, светской и отстранённой, а какой-то… настоящей.

Пробует.

— Ммм, очень вкусно.

Это тоже звучит по-настоящему.

Нужно в деревне открывать реабилитацию для зарвавшихся богатеев.

И тишина уже не кажется неловкой.

Она как разговор, в котором и слов-то не нужно. Самовар потрескивает, а двое взрослых и очень уставших человека сидят за столом и просто… отдыхают. От масок, от ролей, от необходимости что-то доказывать.

— Алина, — начинает он, и его голос снова обретает стальные нотки Волкова-миллиардера, — ты была абсолютно права. Во всём.

Я смотрю на него с подозрением. Слишком уж гладко.

— Этот вечер... эта ночь... — он делает паузу, подбирая слова, — дали мне больше, чем все годы учёбы и работы в семейном бизнесе. Кажется, я понял, в чём была моя ошибка.

— И в чём же? — спрашиваю я, насторожившись.

— Я предлагал тебе роль. А должен был предложить...

Я чуть не поперхнулась последним глотком чая. Что предложить? Что с ним?

— Послушай, — он придвигается ближе, и его глаза горят тем самым хищным блеском, который, я уверена, разорял корпорации, — мы вернёмся в Москву. Вместе. Но всё будет по-другому. Ты не будешь притворяться. Ты будешь... собой. Острой на язык, прямолинейной, со скалкой. Если потребуется, то я тебе куплю вагон скалок… Это будет для нас глотком свежего ветра. Мы заключим новый контракт. На твоих условиях.

— Никита, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но так, что складывается ощущение, будто самовар аж притих, чтобы послушать меня, — дорогой ты мой, миллиардер в прямом и переносном смысле. Ты так ничего и не понял.

Он замирает с выражением лица человека, который только что предложил гениальную сделку, а ему в ответ прочитали нотацию за детскую шалость.

— Я не хочу быть твоим «свежим ветром» в вашем мире сквозняков и притворных улыбок. Мне не нужен контракт, даже на моих условиях! — я встаю, и моя тень падает на него, — я не инструмент для твоего плана. Я не лекарство от твоей пустоты.

Я вижу его замешательство.

— Я не хочу возвращаться в твой мир, Никита. Потому что он построен на деньгах и выгоде, а не на чувствах. И пока ты не поймёшь, что некоторые вещи не покупаются и не продаются, а просто… живут тут, — я легонько стучу себя в грудь, — ты так и останешься одиноким королём в своём стеклянном замке.