Книга Два шага до проблем, страница 107 – Татьяна Любимая

И однажды, а шел уже восьмой месяц, Виталик не пришел домой ночевать. Не позвонил, не предупредил. Ничего. Я не спала всю ночь, переживала, в больницы звонила, полицию — без толку.

Утром он пришел домой. От него пахло вином и женскими духами, на рубашке следы помады, на шее засосы. Мы поругались. Сильно. Самое обидное было, что я переживала всю ночь, гадая где он, как он, жив ли, а Виталя развлекался и не думал обо мне, что я волнуюсь, а мне нельзя. И он даже не отпирался, что был с другой женщиной. Как будто так и надо.

В общем, мы поскандалили и я ушла. Покидала в сумку кое-какие вещи, документы, хлопнула дверью. Виталя меня не остановил. Умываясь слезами от обиды, я села на автобус и поехала в свою деревню. Не знаю зачем, ведь дом был продан, знакомых там осталось мало — кто-то умер, кто-то уехал. Просто ехала туда, куда вело сердце, где мне было когда-то хорошо и спокойно. Еще и дедушка накануне приснился, я решила, что это знак…

В автобусе меня, видимо, растрясло и, когда мы доехали до конечной, мне стало совсем плохо. Водитель пожалел, довез до ближайшей больницы. Она у нас маленькая совсем, захудалая. Врачей человека три всего. В тот день как раз дежурила Галина Михайловна, дедушкина знакомая. Она меня узнала, начала помощь оказывать. Санитарку позвала, Полину, а та пьяная, но помогала, как могла. А у меня роды… преждевременные.

Ребенок родился мертвым...

Это так страшно, когда врач на моих глазах пытается сделать все, чтобы ребенок закричал… а он молчит. Не может…

Ужасно.

Согласен. Ужасно. Смерть — это всегда страшно, особенно когда касается близкого человека. Родного. Любимого. А ребенка... Лучше самому...

Голос оборвался. Варя, погрузившись в воспоминания, дрожит в моих руках, уткнувшись лбом в мою грудную клетку. Футболка намокла, но это такая мелочь по сравнению с тем, что я слышу, и что она чувствует. Сердце сжимается тисками. Обнимаю любимую крепче, целую в макушку. Бедная моя девочка.

— Что было потом?

— Несколько дней я в себя приходила. Голова как в тумане. Где я, что я? Что происходит понять не могла, да и не хотела. Потерялась я. Муж звонил, я трубку не брала, на сообщения не отвечала.

Потому что я не знала, что ему скажу. Я и так винила себя за то, что не сберегла нашего мальчика и отчасти в этом была и его вина, и я боялась, что сорвусь, расскажу ему все, обвиню его в смерти сына…

А потом я стала слышать плач ребенка. Сначала думала, показалось. Потом опять. За окном ночь, в палате я одна, а ребенок плачет где-то в здании и успокоить его некому. Встала кое-как, пошла по стеночке на звук. В коридоре полумрак от двух тусклых лампочек и нет никого. Я шла на звук младенца и дошла до другого крыла больницы. Он там в палате, в люльке для новорожденных лежал. Один, в пеленки серые замотан. Личико красное от плача. Маленький такой, беззащитный. Мокренький.

Я его перепеленала, как смогла, на руки взяла. Говорю: «Ты чей, зайчик? Где мамочка твоя?» А он затих, слушает мой голос. Хорошенький такой. Одинокий. Так до утра мы с ним и просидели в палате. Я с ним разговаривала, качала на руках, песенки пела, а он слушал, потом уснул.

Утром Галина Михайловна пришла. Не понравилось ей, что я с чужим ребенком сижу, а я из рук его выпустить не могла.