Книга Просто останься, страница 78 – Юлия Бузакина

Мы с Катей пересаживаемся на голубой диванчик и через телефон заходим на сайт госуслуг, чтобы подать заявление онлайн.

— Скромная роспись? — предлагает Катя.

Я киваю.

— Белое платье и букет невесты обязательны.

— Как скажешь.

— Десятое июля свободно. Бронируем?

— Бронируем.

Позади нас слышится какой-то шум. Кто-то занимает соседний столик, который отделен от нашего белой перегородкой.

Я не планирую оборачиваться, но слышу знакомый голос Утесова:

— Пожалуйста, как только моя избранница сядет за стол, запускайте музыкантов. Я хочу, чтобы они сыграли для нее серенаду.

Мы с Катей замираем и не сводим друг с друга глаз.

— Серенаду? — Катя приподнимает бровь. — Но для чего?

Я мрачнею. Кажется, я знаю, для чего Володя заказал серенаду. Наша утренняя встреча в ювелирном магазине — яркое тому доказательство.

— Он будет делать предложение руки и сердца, — поясняю напряженно.

— Кому? Твоей сестре?

— Нет, Кать, не сестре. Его цель — моя матушка. Вернее, ее медицинский центр.

Катя округляет глаза.

— Вижу цель — не вижу препятствий?

— Можно и так сказать.

— Думаешь, твоя мать скажет ему «да»?

— Если она это сделает, я договорюсь о консультации у психиатра, — отчаянно бурчу я.

Официант несет наш заказ. Пока он расставляет блюда и подливает в бокалы шампанское, мы с интересом пялимся в узкие щели перегородки, которая разделяет столики.

Утесов нас не видит. Великан слишком занят — пыхтит, волнуется. Кладет на стол классический букет красных роз, перетянутых шелковой лентой. Его красивая летняя рубашка в гавайском стиле и белые брюки чудесно сочетаются с выбранным им местом, а очки от солнца из новой коллекции делают его и вовсе неотразимым.

Вскоре в ресторане показываются моя мать и Света. Судя по нарядам и прыгающей на поводке Клюкве, они еще не были дома. Скорее всего, Утесов привез их на набережную сразу же из больницы, и они решили поужинать.

Я внимательно смотрю на мать. Пытаюсь найти хоть какое-то доказательство того, что еще пару часов назад она стонала в кресле-каталке и собиралась на тот свет. Но когда мама подзывает официанта и требует графин ее любимого вина, я понимаю, что никакого приступа не было.

Как только дам усаживают за столик, в дверном проеме появляются трое привлекательных мужчин из той братии симпатичных бездельников, что ошиваются по побережью в надежде на легкий заработок.

Бездельники одеты в костюмы пиратов Карибского моря, а в руках у того, кто наряжен в Джека-Воробья, микрофон. Из колонок рвутся первые аккорды старой, как мир, песни Серова «Я люблю тебя до слез».

Я мысленно прикрываю лицо рукой: «Ты бы еще Пугачеву и ее «Паромщика» вспомнил, Утесов!»

Но видимо, мамин новый любимчик решил, что чем старее песня, тем больше она понравится его великовозрастной даме сердца.

«Джек-Воробей» протягивает маме руку. Кружит ее в танце, проникновенно смотрит в глаза. Утесов стоит, прижимая к груди букет красных роз. В его голубых глазах горит надежда на взаимность.

Маман подплывает к столу, хлопает бокал вина и входит в раж.

«Джек-Воробей» надрывается с припевом. «Лепестками белых роз наше ложе застелю», — убеждает маму своим хорошо поставленным голосом с хрипотцой.

Он в том возрасте, который можно назвать «в самом соку». Чуть тронутые сединой борода и баки намекают на то, что он уже не юн, повидал эту жизнь, а проникновенный взгляд его изумрудных глаз пробирает в самую душу. Хорош, гад!