Книга Запретная близость, страница 96 – Айя Субботина

Я не стал спорить — просто снес наш старый, покосившийся домик и построил на его месте новый. Небольшой, но крепкий, из хорошего кирпича, с газовым отоплением, водой из крана и с нормальной канализацией. Сделал ей сад, поставил беседку. Построил крепость для маленькой женщины, которая всю жизнь прожила на сквозняке.

Я паркуюсь у ворот.

Здесь тихо и громко от знакомых мне с детства звуков: лая собак, гулких басов из колонки (только музыка другая), ругани соседей. Пахнет дымком — кто-то жарит шашлык.

В окнах горит свет — мать не спит. Снова, наверное, готовит уроки. У нее счет в банке, может покупать все, что захочет, но все равно регулярно берет себе пару учеников — учит играть на пианино. Говорит, чтобы не заплыли мозги.

Я выхожу из машины, потягиваюсь, разминая затекшие плечи. Чувствую под тканью царапины от ногтей Солы — в душе будет щипать. Хорошо, что завтра сваливаю и не придется думать, как прятать от Надежды это художество. Секс с ней я старательно саботирую уже около недели, но она меня с порога обнюхивает и обсматривает, как овчарка.

Пока открываю калитку своим ключом — мама уже выходит на крыльцо.

Она у меня очень маленькая, ниже моих плеч. Тонкая, интеллигентная, профессорская дочь. На улице уже постоянный плюс даже ночью, а все равно кутается в шаль. Выглядит хорошо в свои шестьдесят семь.

— Русланчик? — Подслеповато щурится в темноту. — Ты?

— Я, мам. Привет.

Она семенит навстречу, отпускает шаль, обнимает со ступенек — иначе не дотянется.

Обнимаю ее в ответ, осторожно, стараясь не придавить. От нее до сих пор пахнет домом, детством и микстурой от кашля, той, которая мне была вкуснее конфет, которых у нас в доме было не особо.

— Что ж ты не позвонил? Я бы хоть ужин приготовила! — как всегда начинает хлопотать.

— Да я мимо проезжал, заскочил на пять минут, — вру. — Не прогонишь?

— Да тьфу на тебя! — Мама хлопает меня ладонью по груди — почти неощутимо. — Проходи, холодно же!

В доме натоплено так, что с непривычки перехватывает дыхание. Работает телевизор — какой-то американский сериал. На столе в корзинке — домашнее печенье. Знаю, что сама уже давно не ест, но всегда угощает своих учеников.

Я сажусь на стул, вытягиваю ноги, наваливаюсь спиной на стену.

— Есть хочешь? — Спрашивает — а саму уже у плиты, гремит сковородками.

— Не, мам, я не голодный. Серьезно, не морочь голову.

— Не выдумывай. Вон круги под глазами.

— Мам, — добавляю с нажимом.

— Ну давай хоть оладушки сделаю? — смотрит с мольбой. — С вареньем, как ты любишь. Пять минут.

Меня заедает совесть — вроде бы живем в одном городе, а я так — наскоками и набегами, как татарин.

— Оладушки буду.

— Дела-то у тебя как? Спишь снова как придется? — Она достает муку и варенье почти наощупь.

— Все хорошо.

— Ох, Руслан…

— Ну, правда, ма. Взрослая жизнь — взрослые проблемы, но я у тебя вон какой лоб.

То, что у меня ни хрена не хорошо, она, конечно, замечает. Но я так сам поставил, что лезть мне в душу не нужно — сам расскажу, когда надумаю или если станет совсем невмоготу. Так что она просто кивает и улыбается, и делает вид, что верит. Начинает рассказывать про своих учеников, пока из спальни, еле ковыляя, плетется Жужа. Подходит, грузно опускается на пол рядом и кладет голову мне на колено. Нам ее подбросили еще щенком. Я всегда хотел собаку — здоровенную холеную псину, ротвейлера, может, или дога. Но эта была такая несчастная, что… ну куда ее? Выкормили, выходили, выросло — недоразумение. А сейчас вон уже и шерсть седая, и глаза такие, словно у родного человека.