Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 60 – Tommy Glub

— Ты молодец, Лер, — Макс коротко кивает. — Хоть у нас и не сложилось, я рад, что смог помочь.

— Теперь я точно знаю: мы бы не были вместе, — говорю почти беззвучно, и холодный комок оседает в животе.

Макс вздыхает, сжимает руль, костяшки белеют.

— Постарайся разлюбить моего отца, — тихо бросает он. — Маму спасло то, что она его никогда не любила. Тебя и Диму спасет то же самое.

Я прячу лицо в пушистые волосы сына, вдыхаю его теплый, чуть молочный запах. Горло стягивает, как тугая повязка.

Легче сказать, чем сделать…

Дорога выводит нас на пустую городскую трассу. Желтые фонари пролетают мимо, оставляя на стеклах ровные полосы света. За окнами — спящие многоэтажки, редкие ночные автобусы, мокрый блеск разметки. Мы сворачиваем на объездную, где асфальт темнее и грубее, и едем дальше по плану Макса.

Через двадцать минут подъезжаем к глухому складу на окраине. В глубине двора ждет другая машина — неприметный универсал, уже заведенный, стекло запотело от теплого салона. Макс останавливается, двигатель глохнет, и в наступившей тишине слышно, как мое сердце гремит в груди.

Мы пересаживаемся в новую машину. Сиденье пахнет дешевой химчисткой, обивка еще влажная. Димка уже тяжело дышит, уткнувшись мне в шею. Я закрываю дверь, и металлический щелчок кажется последней чертой между прошлым и тем, что будет дальше.

Ночь тянется перед нами длинной пустой дорогой, а где-то позади, в освещенном доме, Сергей, возможно, только-только понял, что нас больше нет.

Макс почти выталкивает нас из теплого салона своего седана в прохладу промасленной подворотни. Гравий хрустит под подошвами, влажный туман висит между фарами, будто пытается скрыть от посторонних глаз последнее звено нашего бегства. Рядом — темный универсал. За рулем мужчина лет сорока, с резкими скулами и светлыми глазами. Пальцы у него в микропорезах — механик или грузчик, пахнет металлической стружкой и дешевыми ментоловыми сигаретами.

Я машинально благодарю, сажусь на заднее сиденье. Дима сразу жмется ко мне, как к спасательному кругу. Макс захлопывает дверь, но не уходит. Он стоит, сжав кулаки в карманах куртки, смотрит так, будто хочет сказать тысячу слов и не находит ни одного. В тусклом свете фонаря у него под глазами синеют ночные провалы, а уголки губ дрогнули — почти детская виноватая гримаса. Я киваю — единственное, на что хватает сил: комок в горле распухает до боли. Мы оба понимаем, что Сергей будет рвать землю, пока не найдет. И все-таки Макс помогает, словно пытается переписать собственную кровь.

Дверца щелкает, и универсал мягко выкатывается на шоссе. Дорога мокрая, желтые огни бегут цепочкой отражений. Впереди — аэропорт, сияющий, как отдельный город-призрак.

В стеклянном терминале пахнет кофе из круглосуточной кофейни и глянцевыми журналами. Становится жарко под курткой, будто сам накал побега продолжает нагревать кровь. На регистрации я протягиваю документы, и пальцы едва заметно дрожат, — пластик паспорта скользкий, как лед. Внутри сердце бьется глухим барабаном: вдруг пограничник спросит что-нибудь лишнее, вдруг система мигнет красным?

Кассирша — пухлая девушка с бронзовым хайлайтером на скулах — шутливо цокает языком, глядя на Диму: «Какой серьезный мужчина!». Я улыбаюсь, заговариваю о спонтанном шопинге у сестры, о том, что не успела собрать багаж. Она ставит штамп, даже не задав дополнительных вопросов. Черные стрелки на ее веках моргают, и мой билет возвращается ко мне.