Книга Кто чей сталкер?, страница 86 – Tommy Glub

Не может произнести. Опускается обратно на стул.

— Где я ошиблась? Я же все для тебя делала… школа, репетиторы, универ…

— Все — кроме свободы, — тихо отвечаю. — Кроме доверия. Кроме права быть собой.

— Быть собой — это спать с двумя?!

— Быть собой — это любить кого хочу! И как хочу!

Кричу. Впервые в жизни — на маму, в этой кухне. Страшно и хорошо одновременно.

Тишина.

Папа в дверях — бледный. Молчит. Не знает, к кому переметнуться, на какую сторону.

— Мам, — тихо, устало. — Я не прошу понять. Не прошу одобрить. Прошу одно: не отталкивай. Я твоя дочь.

Опускает глаза на свои руки. Пальцы подрагивают.

Тишина длится вечность.

— Ты мне больше не дочь, — тихо, ровно. Как приговор. — Собирай вещи.

— Мам…

— Собирай вещи.

— Света… — папа делает шаг. — Это уже слишком.

— Не вмешивайся. Хочет быть взрослой — пусть. Но не здесь.

Сижу. Руки трясутся под столом. Смотрю на нее. В ее глазах нет ненависти. Страх. Боится того, что не понимает. Единственный способ — ударить первой. Отрезать. Чтобы не она потеряла, а я ушла…

Знаю это. И от этого не легче.

— Хорошо, — встаю. Голос ровный. Сама удивляюсь.

Достаю сумку из-под кровати — старая, дорожная, с которой ездили на море, еще когда мне было двенадцать.

Шкаф. Вещей не так много. Джинсы — две пары. Три свитера. Футболки. Белье. Зимняя куртка. Складываю аккуратно, как мама научила в семь лет — «порядок в шкафу, порядок в голове». Механические движения спасают от того, чтобы упасть и разрыдаться.

Конспекты. Документы. Зарядка.

Выхожу в коридор за зубной щеткой. Мама стоит у стены, лицом к окну. Профиль: острый подбородок, сжатые губы. Ресницы мокрые.

Плачет. Молча, не вытирая слез.

Ноги подкашиваются, хватаюсь за косяк.

Хочу подойти, обнять, сказать: «Мам, я останусь, все отменю, буду жить тихо, послушно…»

Но не подхожу.

Потому что «как раньше» — это снова та же пустота. Скафандр, в котором не слышно собственного голоса. Та Ника — послушная, правильная — умерла. В библиотеке. Или на турбазе. Или раньше — когда впервые захотела чего-то нового, своего…

Беру щетку. Кладу в сумку.

— Мам. Я тебя люблю. Когда будешь готова — позвони. Я возьму трубку. Всегда.

Не отвечает. Не оборачивается.

Папа выходит. Берет мою сумку — молча, решительно. Несет к двери.

На пороге останавливается. Отдает мне мой телефон и кладет ладонь на плечо.

— Есть где жить?

— Да, пап.

— Они тебя не обижают?

— Нет.

— Доверяешь им?

— Да.

Кивает. Лезет в карман, сует купюры в руку.

— Пап, не надо…

— Надо. Звони, чтобы я знал, что с тобой все хорошо.

Обнимает — быстро, крепко. Щека колючая, небритая. Дышит тяжело, рвано.

— Она остынет, — шепчет. — Не скоро. Но остынет. Я поговорю. Дай ей время.

— Дам, пап. Сколько нужно…

Отпускает. Открывает дверь. Беру сумку — тяжелую, набитую всей моей жизнью — и выхожу.

Дверь закрывается. Тихо.

Я спускаюсь вниз, вызываю такси.

Ставлю сумку на скамейку и пока жду машину, набираю Арса. Берет сразу, словно только и ждал моего звонка.

— Ника? Все нормально?

Открываю рот и чувствую слезы на щеках.

— Можно… я у тебя поживу?

Несколько дней прошли странно. Я была в себе, переживала что сильно обидела маму, папу и совершила ошибку. Я всерьез раздумывала вернуться домой. Чтобы родители снова видели во мне самую обязательную и хорошую дочку… Чтобы не заставлять принимать решение обоим парням.