Книга Развод. Новый год. Здравствуй, новая жизнь!, страница 61 – Ксюша Иванова

-Ой, Нео, - бабуля, кажется, сегодня впервые сама вспоминает мое имя. А может, не меня саму вспоминает, а то, как вчера меня называл Лев? Это, пожалуйста, вероятнее. - А я подслушиваю.

Что?

Ну, и как на такое откровенное признание реагировать?

Сказать, что так нельзя?

Но я, честное слово, просто вот физически не могу поучать эту женщину!

Посмеяться? Но кто её знает, может, она уже часа как два на посту?!

Пока я хлопаю глазами, отчаянно краснея и размышляя, могла ли она что-то постыдное подслушать или нет, Анна Вениаминовна решает продолжить.

-Подслушиваю, не уехала ли ты, сударыня, от нас ночью. Не бросила ли на произвол судьбы, горемычных.

А! Прослушка была этой целью!

-Ничего вы не горемычные. У вас вон, - киваю на дверь. - Лев есть.

-Да, - со знанием дела, глубокомысленно кивает она. - Лев у меня чудо. Сама воспитала. Да только не везёт ему по жизни.

Тяжело вздыхает и, подхватив меня под локоть, увлекает в сторону кухни.

-Ему бы такую женщину, - сообщает заговорщеским шепотом. - Как ты. Умную, красивую, под стать ему. Чтобы уважала его, заботилась о нём. Чтобы детишек ему нарожала.

-Анна Вениаминовна, - затрагивать эту тему мне сложно. Потому что только идиот не догадается, что ночью между мной и Маршалом что-то было. А его бабуля, несмотря на некоторую эксцентричность, далеко не глупый человек. - А почему вы так... хмм... немного недолюбливаете Изабеллу?

-За что я ее немного недолюбливаю? - старушка садится на свой любимый стул за убранный стол с чашками и порезанным, явно не тронутым вчера тортом. Наливает чай сначала мне, потом себе.

-Да.

-За то, что она не любит Лëвушку.

-Но как вот вы это поняли? Что она не любит! С чего взяли.

-С того, что... Ну, вот как думаешь, я люблю Дурошлепа своего?

Сложный вопрос.

Учитывая то, как она над ним посмеивается и как отчитывает за малейшую провинность...

На руки ко мне с разбегу запрыгивает Шаман. Начинает тереться своей лобастой мордой о мое лицо, вставая на задние лапки.

-Вот и Шамка тебя возлюбил. А он, знаешь ли, скотинка неглупая. Знает, кому в тапки ссать, а кому мышей носить.

Да просто я всегда любила кошек! А они меня. Но у Бедаева, как назло, аллергия на шерсть. И я даже такой возможности обрести любящие существо была лишена.

-Ну, вот смотри. Поехала я в санаторий, значит. Мне, как ветерану труда СССР, положено раз в год, значит, совершать променад по берегу моря. А там, в санатории том мужичонка-задохлик дорожки метет. У него за полгода до этого инсульт случился. Речь отняло. И память местами отшибло. Пока он по больничкам отлеживался, жена его через знакомого нотариуса из жилья-то и выписала, да и развод каким-то чудом оформила.

Слушаю и легко представляю себя Анну Вениаминовну, в шляпке и с ридикюлем подмышкой, прогуливающуюся по каменным тротуарам, и Феофана Григорьевича, несчастного, в старой, рваной одежде, метущего дорожки.

Прям, как живые, встают перед глазами.

-Думаю... Ну, пропадет же. Зима идет, а он в вранье, грязный. Живёт в коморке, похожей на Лëвушкин сарай. Позвонила я внуку, рассказала ему про Дурошлепа. Он сказал, чтобы забирала, если сердце мое этого просит. Вот и забрала...

Она грустно улыбается.

-Привезла. Он когда первую ночь в чистой постели лег спать. Да после ванны с пеной. Да после Лëвушкиных пельменей. Не поверишь! Как ребенок плакал! Это потом уж постепенно память к нему возвращаться стала. Вспомнил он и жену свою, и дочку-падлюку, и Ваньку.