Книга После развода. Босс, это твоя дочь, страница 49 – Лилия Романова

— Я пожалею только об одном. Что слишком поздно понял, кем ты была в моей жизни.

— А кем была она? — Виктория кивнула в сторону Алины. — Удобной святой жертвой? Ты действительно собираешься поставить на карту сделку, семью, компанию и собственную фамилию ради женщины, которая пять лет скрывала от тебя ребенка?

Удар был тонким. Почти безупречным. Тем самым, на который раньше он, возможно, повелся бы снова.

Алина сама не заметила, как затаила дыхание.

Максим даже не моргнул.

— Да, — сказал он.

И в этой короткой, страшно простой реплике не было ни героизма, ни красивой позы. Только выбор. Сделанный наконец открыто.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как в коридоре мимо проехала тележка с водой.

— Тогда скажи это вслух, — холодно бросила Виктория. — При всех. Без удобных формулировок. Кто она тебе теперь? И кто ребенок? Давай. Раз уж решил сжечь все.

Алина почувствовала, как у нее сбивается дыхание.

Нет. Не надо. Не так. Не здесь.

Но Максим уже смотрел не на Викторию.

На нее.

И, может быть, впервые за все их годы она увидела в нем не власть, не статус, не мужчину, который привык побеждать. Просто человека, дошедшего до той точки, где дальше либо предать окончательно, либо наконец выбрать правильно.

Он перевел взгляд на остальных.

На Ирину Павловну. На Гордеева. На экран с лицом матери. На Викторию, у которой впервые за все это время дрогнула безупречная маска.

И сказал ровно, четко, так, чтобы услышали все:

— Это моя жена. И моя дочь.

Слова Максима повисли в переговорной так тяжело, что даже воздух, казалось, стал гуще. Он сказал это при всех — при Виктории, при матери на экране, при руководителях, при людях, которые еще утром готовы были обсуждать Алину как скандал, риск и неудобство. И именно поэтому у нее не осталось ни одного нормального способа сразу понять, что она сейчас чувствует: спасение, ярость, облегчение или новый удар.

Виктория моргнула первой.

Совсем едва заметно. Но этой крошечной паузы хватило, чтобы понять: удар попал не только в нее.

— Ты перегибаешь, — тихо сказала она.

Максим даже не посмотрел на нее.

— Нет. Я слишком долго позволял перегибать вам.

Лидия Андреевна на экране выпрямилась еще сильнее, хотя, казалось, это уже было невозможно.

— Максим, немедленно прекрати этот спектакль.

— Это не спектакль. — Он говорил спокойно, но в этом спокойствии уже не было привычной холодной отстраненности. Оно стало другим — жестче, взрослее, опаснее именно тем, что было окончательным. — Спектакль устроили вы. С чужими доказательствами, с чужими выводами, с иском, который подали от моего имени, и с ребенком, которого вы решили превратить в инструмент. Закончили.

Гордеев беспомощно кашлянул.

— Нам сейчас нужно думать не о личном, а о компании.

— Неправильно, — резко ответил Максим. — Вам как раз нужно понять, что в компании не будет места истории, в которой женщину топчут через ребенка и называют это защитой сделки.

Ирина Павловна молчала. Только смотрела на Алину уже совсем иначе — не как на сотрудницу в центре скандала, а как на человека, которого этот скандал пытались использовать и сломать.

— Юридический блок, — продолжил Максим, не понижая голоса, — отзывает иск немедленно. Подтверждение у меня на столе через час. Все доверенности, оформленные семьей без моего прямого указания, аннулируются. По Виктории — внутреннее расследование и блокировка доступа ко всем материалам. По сливам в чатах — служебная проверка и зачистка распространения личных данных ребенка. Все.