Книга Гончар из Заречья, страница 129 – Анна Рогачева

— Ну, Гриша! – дед Макар поднял свою кружку. – За тебя пью!

И снова выпили, и снова закусили, и пошло-поехало. Вспоминали, как утром боялись, что ничего не продадут. Анфиса рассказывала истории про покупателей, Архип вспомнил, как у него секреты вызнавали.

Самовар давно остыл, но его место занял запотевший графин с вишнёвой наливочкой по особенному, пышкинскому рецепту, которой хозяин держал в тайне и не выдавал даже самым дорогим гостям. Гриша с обозниками уже успели спеть несколько песен, от которых у Марьяны уши краснели, но она только руками махала и смеялась.

И тут Пышкин налил себе полную чарку, одним махом опрокинул её в рот, крякнул и... запел.

Зоя замерла с куском пирога у рта.

Голос у Пышкина оказался таким, что у неё по коже побежали толпы мурашек. Бархатистый бас разлился, казалось, над всем Стар-городом. Он пел такую грустную, протяжную песню, от которой щемило сердце и и слёзы наворачивались на глаза.

Зоя вдруг поймала себя на мысли, что этот голос до жути напоминает ей Шаляпина. В той, прошлой жизни она часто его слушала, лёжа на диване. Только сейчас это было живое, настоящее пение, и от этого захватывало дух ещё сильнее.

— Матушки мои, – прошептала Анфиса, и в голосе её слышалось удивление. – Это ж надо... Пышкин-то наш... Ах ты ж...

Дед Макар, который к этому моменту уже изрядно набрался, замер с открытым ртом, забыв про свою наливочку.

— Эх, хорошо-то как, – выдохнул он, когда песня стихла, и смахнул непрошеную слезу.

Прохожие на улице останавливались, задирали головы, прислушивались. Некоторые даже заглядывали во двор, и, увидев веселье, одобрительно кивали и шли дальше.

— Ну, Пышкин, – Гриша хлопнул хозяина по плечу, – ты даёшь! Сколько тебя знаю, а пение твоё слышу впервые!

— Э, – отмахнулся Пышкин. – Я пою редко, только когда душа просит.

Ну, раз пошло такое дело, – Глеб поднялся, взяв в руки балалайку.

— Эта песня моя любимая. Кто сложил слова, не знаю, но если меня за душу берёт, то и вам понравится. Хотите, спою?

— Давай! – закричали все хором.

И Глеб запел.

Выйду ночью в поле с конём...

Голос у Глеба оказался неожиданно чистым и сильным. Он пел, глядя на Зою, и казалось, что в этой песне вся его душа, исповедь о прошлой жизни, всё, что он не мог сказать словами.

Ночью в поле звёзды горят...

Когда он закончил, наступила оглушительная тишина. А потом все разом заорали, засвистели, захлопали.

— Глеб! – закричала Анфиса, утирая слёзы. – Да ты у нас оказывается талантище!

— А ну, ещё! – заорал Гриша. – Давай, Глеб, не томи!

— Погоди, – остановил его Пышкин, поднимаясь с чаркой. – Дай человеку дух перевести. Ты, Глеб, молодец, уважил. За тебя пью.

— За Глеба! — подхватили все.

Кто-то заиграл на балалайке зажигательный мотив, и дед Макар, который к тому моменту уже приложился к наливочке не раз и не два, вдруг вскочил с лавки, и пошёл вприсядку. Да как пошёл!

— Ой, Макар! Убьёшься ведь!

— Не убьюсь! – кричал дед, выделывая коленца. – Эх, жизнь налаживается! Гуляй, Макар!

Обозники, народ весёлый, тоже пустились в пляс. Кто-то взял вторую балалайку, и музыка стала ещё зажигательнее.

— А ну, девоньки! – закричала Анфиса, выскакивая в круг.

И закружился хоровод. Марьяна, несмотря на возраст, ловко в него вписалась, придерживая подол. Танцевали все, даже работницы постоялого двора высыпали на крыльцо и, поглядев на это веселье, тоже вплелись в танец.