Книга Его одержимость. Время вспять, страница 96 – Дилара Александрова

Он сам виноват в том, что сейчас происходит. Сам.

И теперь она плачет, с надеждой примеряя бордовое выпускное платье, мечтая, чтобы череда ее несчастий, наконец, закончилась.

Кассарион мог бы рассказать ей прямо сейчас, что единственное проклятье, которое на нее действует — это он. Но тогда она его возненавидит, и о взаимности можно будет забыть навсегда.

Нет, не таким образом она должна узнать правду. Он не может рассказать о своих кознях из-за любви... но о любви-то он может рассказать.

— Джу, я люблю тебя, — сказал Кассарион, взяв ее мокрое от слез лицо в свои ладони.

Джудит слабо улыбнулась, взгляд ее потеплел. Она шмыгнула носом и обняла Кассариона, чисто по-сестрински, как обычно делала, когда успокаивала его после приступов хаотической телепатии.

— Спасибо тебе, Касс, — сказала Джудит с благодарностью. — Я знала, что ты меня поймешь. И вообще, не думай, что между нами что-то изменится, все останется по-прежнему. Я тоже тебя люблю.

Каждое ее слово резало, словно нож.

— Нет, ты меня не поняла. Я люблю тебя не как друг, и тем более не как брат, — Кассарион ощущал глухое биение сердца о свои ребра. — Я люблю тебя как парень.

Джудит вздрогнула, и, если бы Кассарион отошел на шаг, увидел бы пластмассовую улыбку, застывшую у нее на лице. Но он не видел, потому что крепко держал ее, а она безуспешно пыталась отстраниться. Прошло несколько секунд молчаливой борьбы, прежде чем Кассарион ослабил хватку, и девушка отскочила от него, будто пружина.

— Касс, это не смешно, — сказала она, скривившись и отчаянно гадая, зачем он сказал эти слова.

Это было ни на что не похоже — ни на желание успокоить, ни даже на жалость, когда Кассарион пригласил ее на выпускной. Или… тогда была всё-таки не жалость?

— А похоже, что я шучу? — Кассарион бледен и серьезен, на его лбу заметна холодная испарина, и парня, похоже, немного потряхивало. Он не улыбался, нет. Он не шутил… — И не нужно мне говорить про жалость… будто я хочу тебя успокоить. Чушь все.

Джудит все еще отчаянно хваталась за соломинку в бушующем море ужасных фактов… может, он не понимает, что говорит? Просто помешался немного, или придумал совсем не смешную шутку, но отчаянно пытается держать свое лицо.

Бледное, взволнованное, серьезное.

Сколько бы Джудит не пыталась уговорить себя, что все хорошо, ничего такого не происходит, что это всего лишь досадное недоразумение, тем сильнее на нее наваливалась правда, с которой она совершенно не могла совладать. Словно надвигалось огромное цунами, и прятаться бесполезно. Что останется после того, как оно рухнет на твою голову?

Они стояли молча, натягивая тишину на нервы. И тут Джудит заметила, что Кассарион не смотрит ей в глаза. Он разглядывает ее приоткрытые от шока губы. И дышит рвано, будто его ранили. Горячий, измученный.

Джудит резко повернулась к нему спиной, словно ошпаренная. Не шутит, не шутит! Кровь прилила к щекам, они стали алыми, пульс стучал набатом в висках.

— Правду говоришь, — еле выдавила она слова из горла. — И не для того, чтобы поддержать.

— Да, — выдохнул Кассарион.

Снова пауза, но недолгая.

— И… — Джудит запнулась, — Когда… это началось?

— Давно, — у Кассариона плохо получалось изображать спокойствие. — Те сердечки от анонима, которые ты складывала в шкаф два года назад… они мои были.