Книга Хозяйка жемчужной реки, страница 35 – Ольга Иконникова

А если еще и продавать их не отдельными жемчужинами, а в виде готовых украшений? Или расшивать ими женские наряды?

В Архангельске я могла бы договориться с Дарьей Кондратьевной. Она же держит лавку по продаже великоустюгской черни. Может, она согласилась бы продавать и изделия из жемчуга?

А в Москве насчет их продажи мог бы договориться Платон Константинович.

Но после моего вопроса и старый, и малый посмотрели на меня как на сумасшедшую.

— В платье, что ль, на плот-то пойдете?

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала я. — Вы только меня на промысел возьмите.

Мне не зазорно будет надеть и какие-нибудь брюки. Ведь граф прежде бывал здесь, и тут наверняка осталась его одежда.

Да, Алябьева осудит меня за это. Но если подстраиваться под ее правила, то можно сразу признавать себя банкротом.

— Ладно, барыня, коли не передумываете, так завтра в это же время приходите! — подумав, согласился старик.

Но по голосу его я поняла — он не сомневался, что я передумаю.

За завтраком обстановка за столом ничуть не переменилась, и он прошел всё в том же молчании. Конечно, я могла завести разговор сама, и Алябьевой пришлось бы из вежливости мне ответить. Но я не хотела этого дела. Они не хотят со мной разговаривать? Ну, что же, пусть молчат. Но однажды им потребуются деньги на шляпки, булавки и новые платья, и тогда они поймут, что со мной лучше дружить.

А вот после завтрака случилось неприятное происшествие, которое еще больше отдалило меня от этой семьи.

Началось всё с того, что я услышала какой-то крик. Пошла на источник звука и обнаружила в музыкальной комнате Татьяну и Глашу-младшую. А между ними — разбитую вазу, которая прежде, кажется, стояла на подоконнике.

Кирсанова гневно топала ножкой, а служанка была бледной от страха.

— Что тут произошло? — спросила я.

— Она, — тонким пальчиком Татьяна указала на Глашу, — разбила вазу.

Глафира, рыдая, бросилась передо мной на колени.

— Не гневайтесь, барыня, не виноватая я! Не подходила я к ней! Я в другом углу комнаты пол мыла!

— Ты что же, хочешь сказать, что это я ее разбила? — возмутилась Кирсанова.

— Да что вы, барышня? Да вовсе нет! — Глашка отрицательно замотала головой.

А я огляделась. Не нужно было быть особенно наблюдательной, чтобы увидеть страх в глазах обеих девочек. Но если этот страх в глазах служанки был объясним, то чего было бояться графской дочери? Не того ли, что ее уличат во лжи?

Заметила я и то, что пол был мокрым действительно совсем в другой части комнаты. А Глаша держала в руках тряпку. Не с грязной же тряпкой она потянулась к подоконнику.

Я посмотрела на Татьяну с укоризной, и она сразу покраснела. Нет, я упрекала ее не за разбитую вазу. Вряд ли эта вещь представляла большую ценность, раз стояла на подоконнике. Мне было жаль, что, совершив маленькую оплошность, она пыталась переложить вину за это на другого человека.

И ведь она не могла не понимать, что Глашу накажут за это куда строже, чем наказали бы ее саму. Ее бы максимум пожурили за неловкость да посоветовали впредь быть аккуратней. Служанка же за это могла получить удержание из жалованья, а то и лишиться работы.

— Глаша, принеси метлу и совок! — велела я.

И девочка тут же выскочила из комнаты. А я повернулась к Татьяне.

— Неужели вам не говорили, что лгать нехорошо?