Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 115 – Ангелина Сантос

Горошина спрятался полностью.

А я смотрела на письмо и понимала: мёртвых в этой истории становилось всё меньше.

И от этого она делалась только страшнее.

Ларс Виттен был мёртв уже два года.

Во всяком случае, так считал Грейнхольм.

Его имя стояло в списке погибших после пожара. Его знак управляющего нашли среди обугленных балок северного крыла. За него выплатили посмертное жалованье. О нём почти не говорили, как обычно не говорят о людях, которые при жизни были неудобны, а после смерти стали ещё неудобнее, потому что напоминали: порядок тоже может сгореть.

И вот теперь его имя лежало перед нами на старой бумаге.

Живое.

Неровной рукой Элианы.

“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”

Рейнар не двигался.

Я видела, как медленно меняется его лицо. Не сразу. Сначала он смотрел на письмо так, будто не понимал букв. Потом взгляд стал жёстче. Потом в нём проступило то, что было страшнее ярости: человек заново перебирал прошлое и понимал, что у него из-под рук вынимают не одну ложь, а целую стену.

Орин тихо закрыл дверь кладовой.

— Никто не должен сюда войти, — сказал он.

Горошина, до этого прятавшийся за жестяной коробкой, высунул нос.

— Никто и не войдёт. Горошина не пустит.

— Это очень успокаивает, — пробормотал Орин.

— Правильно успокаивает. Я страшный.

— Несомненно.

Рейнар взял письмо.

— Читай, — сказала я.

Он поднял на меня глаза.

Я не поправилась. Не сказала “прочтите”, не смягчила голос. Не потому, что хотела давить. Просто письмо лежало между нами, и если он сейчас опять отступит в привычное “потом”, “опасно”, “не время”, то утонет. А я уже устала вытаскивать из этого дома тех, кто сам стоял в воде по горло и продолжал рассуждать о приличиях.

Рейнар развернул лист.

Бумага тихо хрустнула.

Его голос был ровным, когда он начал читать. Слишком ровным.

— “Ларс, ты открыл дверь не потому, что был предателем. Я пишу это, потому что однажды все решат иначе. Может быть, ты сам уже решил иначе.

Даррен сказал, что у него приказ от Рейнара. Ты не поверил сразу. Я видела. Ты всегда верил печатям больше лицам, и в тот вечер это должно было нас спасти. Но печать была настоящая.

Я не знаю, где он её взял.

Он сказал, что лорд велел открыть оранжерею для проверки старых контуров Сердца. Я была там. Я подтвердила. Я тоже солгала, Ларс. Не только ты открыл дверь.

Мы оба открыли.”

Рейнар остановился.

Пальцы на бумаге сжались.

— Какая печать? — спросил Орин.

— Моя, — ответил Рейнар глухо. — Фамильная. Её хранил Ларс.

— Но если печать была у Ларса…

— Значит, кто-то получил оттиск заранее. Или заставил его поверить, что приказ настоящий.

Я смотрела на буквы.

Элиана не оправдывала Ларса. Не снимала вины с себя. И в этом было что-то мучительно настоящее. В Грейнхольме все так долго пытались переложить боль в удобные коробки: Рейнар виноват, Элиана святая, Даррен скорбящий брат, Кайр предатель, Тави ничего не помнит. А письма Элианы раз за разом ломали коробки.

Вина была не камнем.

Она была тестом, в которое каждый добавил свою горсть муки, соли, страха и молчания.

Рейнар продолжил:

— “Если ты жив, значит, пламя не взяло тебя так, как взяло других. Значит, либо Даррен спрятал тебя, либо ты сам ушёл, когда понял, что тебя назовут виновным.