Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 129 – Анна Христолюбова

Поравнявшись с белокаменной беседкой, возвышавшейся на Царёвой горе, он вдруг замер, не поверив собственным ушам. Оттуда слышался приглушённый, до дрожи знакомый голос, который негромко пел:

Тише-тише протекайте,

Чисты струйки, по песку,

Дум-мечтаний не смывайте,

Смойте лишь мою тоску.

Алёшка, словно на пение сирены, устремился к беседке. Там, на каменной скамье, свернувшись по-кошачьи клубком, поджав ноги и положив руки на балюстраду, а подбородок на руки, сидела Елизавета. Допев песню, всё так же не замечая Алёшку, она сладко зевнула, по-детски потёрла кулачками глаза и пристроилась на скамье, подложив под голову согнутую в локте руку — спать собралась, понял Алёшка.

— Ваше Высочество, — позвал он тихо, чтобы не напугать её. — Что вы здесь делаете?

— Сплю, — отозвалась она, ничуть не удивившись голосу из темноты. — Я спать хочу.

— Ваше Высочество! — Алёшка вошёл в беседку. — Вам нельзя здесь спать! Позвольте, я вас провожу.

— Куда? — Она подняла голову, пытаясь рассмотреть собеседника.

— В ваши апартаменты.

— Не хочу. — И она снова зевнула так сладко, что у Алёшки вмиг свело зевотой скулы. — Я устала от всей этой канители.

— Я помогу вам дойти. Вставайте! — Алёшка присел возле неё. — Как вы здесь оказались? Где Мавра Егоровна или Прасковья Михайловна? Или хотя бы ваша прислуга? Почему вы одна?

Елизавета не ответила, рассматривая Алёшкино лицо.

— Ты красивый, — сказала она вдруг. — Как тебя зовут?

— Ал-Алексей Розум, — с трудом сглотнув, отрекомендовался он.

— Какое смешное прозванье, — она улыбнулась, — Розум.

— Это прозвище, — пояснил Алёшка, не зная, что делать. — Батько мой, бывало, как горилки налакается, по хутору слонялся и к добрым людям приставал. Тыкал себя пальцем в лоб и восклицал: «Шо цэ за голова! Шо цэ за розум!», вот его и стали Розумом кликать. А через него и всех нас.

— Он жив? — Елизавета повозилась, устраиваясь поудобнее на жёсткой каменной скамье.

— Когда я уезжал, был жив.

— А мой батюшка умер. — Она вздохнула. — И батюшка, и матушка, и сестрица Анютка. Одна я осталась, никого у меня нет…

— У вас есть я, — беззвучно шепнул Алёшка непослушными губами и добавил уже вслух: — Вставайте, Ваше Высочество! Надобно домой идти. Здесь вам никак нельзя. — И, подумав, присовокупил для убедительности: — Вашему батюшке это бы не понравилось!

— Мой батюшка преспокойно под деревом мог переночевать, — рассмеялась она. — Так почему мне нельзя?

— Вам нельзя, — он осторожно обхватил её за плечи и потянул, заставляя сесть, — потому что вы барышня.

— Да? — Елизавета удивилась и, понуждаемая Алёшкой, поднялась на ноги.

Её качало из стороны в сторону, и стояла она с трудом, так что ему пришлось обхватить её за талию. Во рту вмиг пересохло.

— Держитесь за меня, Ваше Высочество. — Собственный голос показался незнакомым — сиплым и испуганным.

Шли они долго. Ноги спутницы заплетались так сильно, словно их было не две, а по меньшей мере десять. Она то и дело останавливалась, кажется, не понимая, где, с кем и почему находится, и ему вновь и вновь приходилось её уговаривать. Так что до дворца они брели не меньше получаса.

По лестнице он практически втащил её на себе, поднимать ноги со ступеньки на ступеньку у неё не получалось.

Однако, очутившись в трапезном зале, где прислуга давно уже убрала посуду и перестелила скатерти, Елизавета вдруг заозиралась и нетвёрдыми, но быстрыми шагами устремилась на мужскую половину.