Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 236 – Анна Христолюбова

Алёшка погладил её по волосам и, взяв лицо в ладони, повернул к себе.

— Зирочка моя, — прошептал он, касаясь губами её губ. — Шальная, бедовая моя звезда…

-----------------

[168] Монастырская должность, обладатель которой занимается размещением в монастыре гостей, паломников, трудников.

[169] То есть рождённая до брака, незаконнорожденная.

[170] Автор является ярым противником обсценной лексики, как в жизни, так и в литературе, однако в описанное время данное слово не было нецензурным и широко применялось в обиходе — так называли незаконнорождённых детей. И Елизавету Петровну действительно часто «величали» именно так. Поэтому я, несмотря на убеждения, позволила употребить здесь именно его.

Апрель 1734 года. Деревня Вичезины на подступах к Данцигу

— Ежи, глянь, ещё один.

— Где?

— Да вон же, в кустах.

— Не, то не москаль…

Двое мужчин в крестьянской одежде приблизились к лежащему на земле телу, остановились, рассматривая его, и заспорили по-польски:

— Москаль!

— Да нет же, то из конфедератов пан.

— Кабы это был люблинского воеводы человек, то как бы он здесь оказался? Оне до этого пригорка не дошли, вон их где побили. Москаль это!

Собеседник поскрёб пятернёй затылок.

— Да что за нужда? Свезём его к москалям, пускай сами разбираются, ихний это мертвяк или нет.

На том порешив, мужики ухватили убитого с двух сторон и бросили на телегу, где уже лежало с десяток мёртвых тел. Один потянул под уздцы пузатую серую лошадёнку, и та нехотя поволокла свой скорбный груз в сторону деревни. Там, возле самого моря, стал драгунский полк, оставшийся после боя, чтобы подобрать раненых и похоронить своих убитых.

Оттуда слышались голоса, говорившие на чужом языке, конское ржание и бряцание оружия. С десяток мужиков из деревни, вооружившись заступами, копали в стороне от берега большую общую могилу, и повозка с убитыми устремилась в их сторону.

— Стой! — крикнул один из солдат, по виду казак. — Здесь выгружай.

Он махнул рукой в сторону, где на земле лежали рядком десятка три покойников, возле которых ходил поп в длинной, запачканной по подолу рясе. Казак перекрестился, глядя, как крестьяне стаскивают с телеги свой улов, и, присмотревшись, подошёл ближе.

— Этот из ляхов. Не наш.

Сдёрнув с головы шапку и то и дело кланяясь, мужик принялся объяснять, где был найден убитый, и казак склонился над тем, вглядываясь в лицо и рассматривая одежду. Кафтан и впрямь не был похож на длинные жупаны, в которых щеголяли благородные шляхтичи, и он приподнял полу. Под кафтаном оказался камзол, из-за ворота которого выглядывал лист плотной дорогой бумаги — письмо.

Казак вытащил его и, развернув, повертел так и этак.

— Ерёмка! — крикнул он одному из товарищей. — На-ка, сбегай до писаря, пусть глянет, по-нашему ли писано?

Тот забрал письмо, торопливо ушёл и вернулся спустя четверть часа.

— По-польски писано, — доложил он.

— Значит, не наш, — сделал вывод казак, распоряжавшийся погребением. — А что за эпистола? Важное что? Может, в лагерь свезти?

— Писарь сказал, ничего интересного, партикулярное послание.

— Ну и бог с ним. — Казак нагнулся над покойником и сунул бумагу ему за пазуху.

Но налетевший порыв ветра подхватил лист, закружил и понёс белой чайкой вдоль берега. Танцуя в воздушном потоке, бумага устремилась ввысь, но, пролетев, пару десятков саженей, потеряла ветер и плавно опустилась в море. Закачалась на лёгкой волне.