Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 56 – Анна Христолюбова

Из мужчин в слободу поехали Шуваловы, Воронцовы, Григорьевы, медикус Лесток и Алёшка. Всем им было запрещено без разрешения императрицы покидать новое место пребывания, устраивать шумные увеселения, а также принимать у себя каких-либо гостей, за исключением близких родственников.

Выехали на Троицу — отстояли праздничную обедню, после службы Елизавета по обыкновению угостила у себя в саду крестьян: бабам раздала по пирогу, мужикам — по чарке хлебного вина. А после обеда обоз, гружённый посудой, мебелью и прочим скарбом, тронулся в путь.

Двигались подводы медленно и к ночи доехали только до деревни Долгинино, что отстояла от Покровского вёрст на двадцать с небольшим. Останавливаться на постоялом дворе Елизавета не пожелала, заявив, что ненавидит тараканов. Погода была чудесная — вечер наплывал тёплый, ясный, и лагерь разбили прямо на лугу за деревней.

Поужинали взятыми в дорогу пирогами и до полуночи сидели возле костра. Мавра с Елизаветой затеяли петь песни, остальные кто подпевал, кто просто слушал.

— А вы отчего не поёте, Алексей Григорич? — спросила Мавра, заметив, что Алёшка слушает молча.

— Я ваших песен не знаю. — Он улыбнулся смущённо. — Токмо слушать могу.

— Так пойте свои, а мы внимать станем, — предложила Елизавета. В отсветах костра её лицо казалось старше и строже, но оставалось не менее прекрасным.

— Ой, чий то кінь стоїть,

Що сива грывонька.

Сподобалася мені,

Тая дівчинонька… — запел Алёшка.

Голос, мощный, широкий, как Днепр ранней весной, прокатился над лугом, теряясь среди берёз на дальнем взгорке. На миг показалось, что он в родных Лемешах, поехал с хлопцами в ночное и теперь сидит у костра, слушая, как трещат в огне смолистые сучья. Бродят рядом стреноженные кони, фыркают, прядают чуткими ушами, и песня льётся, звучная, распевная, полная солнца, летнего зноя и полынного аромата. На несколько мгновений он закрыл глаза, вспоминая далёкую родину, низкое летнее небо с россыпями звёзд и шелест старого платана, под которым обычно они, мальчишки, разводили костёр.

— Не так та дівчина,

Як біле личенько.

Подай же, гарная,

Ты менэ рученьку.

Как же он любил петь! Пел с раннего детства, за любым делом и во время отдыха. Пел, как дышал — легко и свободно, голос сам схватывал незнакомую мелодию, переливался, точно ручей по камням…

Открыв глаза, он увидел, что все взгляды устремлены на него — на лицах дам светилось восхищение, даже у насмешливой Мавры и в глазах скромницы-Прасковьи, а в загадочном мерцании Елизаветиных очей ему почудилось нечто особенное, словно она вдруг стала неизмеримо ближе. И Алёшка сам не понял, как так получилось — все сидящие возле костра словно растворились в ночной духмяной темноте, осталась лишь одна Елизавета, смотревшая на него со странным интересом, и последний куплет он пропел, напряжённо глядя ей в глаза:

— Кохання-кохання

З вечора до рання.

Яко сонечко зійде

Кохання відійде.

— Красивые у вас песни, Алексей Григорич, — проговорила она с улыбкой, когда последний звук Алёшкиного голоса погас где-то вдали и все словно очнулись, зашевелились — дамы принялись восхищаться, мужчины насупились, и только Александр Шувалов весело заговорил, что таким голосищем колокол-благовестник заглушить можно.

Когда мужчины разлеглись на траве, а дамы разместились в карете, Алёшка ещё долго не мог заснуть, лёжа рядом с одной из повозок — глядел в высокое чёрно-бархатное небо, слушал пение цикад и по-обыкновению заново проживал весь сегодняшний день. Как старатель-златодобытчик собирает по крупинкам драгоценный золотой песок, Алёшка собирал в душе свои воспоминания, каждый взгляд, каждую улыбку, каждое слово, сказанное ею. Елизаветой.