Книга Дикий и злой Дед Мороз!, страница 69 – Татьяна Михаль

— О, так это война? – в его голосе зазвучала опасная, но весёлая нота.

— Война! – подтвердила я, уже лепя новый снаряд.

И промахнулась. А он – нет.

Небольшой, но очень плотный снежок приземлился мне прямо в макушку, рассыпавшись за шиворот.

Я завизжала от неожиданного холода, и в этот момент он снова оказался рядом.

На этот раз он просто… подставил подножку. Аккуратно, правда, но я, поскользнувшись, плавно завалилась на бок, в самый пушистый сугроб у забора.

Я лежала, отдуваясь, глядя на звёзды, и понимала, что проиграла.

Снег был холодный, шуба мокрая, но внутри горел такой жаркий, безудержный смех, что мне было плевать.

И тут его силуэт закрыл звёзды. Он наклонился надо мной.

— Сдаёшься, Снегурочка?

— Снегурки не сдаются! – проорала я дурниной и попыталась засыпать его снегом с земли.

Не вышло.

Захар поймал мои запястья одной рукой, легко прижал их к снегу над головой.

А другой рукой… начал аккуратно счищать снег с моего лица.

Его пальцы были твёрдыми, но движение было неожиданно нежным.

— У тебя мордашка вся в снегу, – прошептал он, и его дыхание превращалось в белые облачка в морозном воздухе.

— Сама виновата, – прошептала я в ответ. – Не надо было связываться с полярным спецназом…

Он не ответил, просто наклонился ниже и начал целовать меня.

Целовал моё холодное, мокрое от снега лицо.

Сначала лоб, потом щёки, потом кончик носа, который, наверное, был красным, как у клоуна.

Его губы были горячими, и они уничтожали холод на моей коже.

Потом он нашёл мои губы, тоже холодные, мокрые, и согрел их долгим, глубоким, сладким поцелуем, в котором было и покаяние, и торжество, и море той самой, немой нежности, которая значила больше всех слов.

Когда он отпустил мои запястья, я уже не пыталась сопротивляться, я просто обвила его шею руками и притянула к себе.

— Ты выиграл, – призналась я, прижимаясь к нему. – Но это нечестно. У тебя сноровка и опыт.

— Жизнь на севере не прощает слабости, – философски заметил он, легко поднимая меня из сугроба и держа на руках, как трофей.

— А я твоя слабость? – спросила я, целуя его в щёку.

Он замер на секунду, глядя мне в глаза.

— Нет, Юля. Ты – моя… уязвимость.

И он понёс меня в дом. Не потому что я не могла идти, а потому что, видимо, так было нужно ему. Так он отмечал свою победу.

Я не сопротивлялась. Прижалась к его груди и слушала, как сильно бьётся его сердце, ровно и мощно, как двигатель внедорожника, который вывез нас обоих из сугроба в первый же день знакомства.

В доме он не дал мне даже раздеться самостоятельно.

Снимал с меня мокрые вещи с той же методичностью, с которой рубил дрова.

Потом взял на руки, уже без одежды отнёс прямо на диван.

— Ты вся холодная, – констатировал он, его руки уже скользили по моей спине, согревая кожу.

— А ты горячий, – прошептала я, помогая ему снять его свитер. – Как печка…

Дальше не было никаких слов.

Были руки, которые грели лучше любого огня.

Были губы, которые не спрашивали разрешения, а просто забирали тепло, дыхание, мысли.

Было его тело, сильное, твёрдое, реальное, которое стало моим единственным убежищем от всего мира.

Эта ночь не была нежной. Она была страстной и жаркой. Как необузданное пламя, которое сжигает всё старое, оставляя только пепел старых воспоминаний и чистый, новый холст будущего.