Книга Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки, страница 53 – Лена Харт

Спускаюсь вниз. Яркое солнце заливает гостиную через панорамные окна, выходящие в сад. Выхожу на просторную деревянную террасу и, щурясь, вдыхаю свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой землей и прелыми листьями. Наш участок — это пока еще дикий кусок природы: несколько старых яблонь, раскидистый дуб и газон, который отчаянно нуждается в стрижке.

Марьям уже накрыла на стол. Она стоит ко мне спиной, у решетки террасы, и смотрит на просыпающийся сад. На ней трикотажные штаны и футболка. Безразмерная ткань сползает с одного плеча, обнажая линию ключицы и нежную, чуть тронутую утренним солнцем кожу. Ее русые волосы собраны в высокий небрежный пучок, и солнечные зайчики прыгают по выбившимся золотистым завиткам на ее шее.

Во рту мгновенно становится сухо. Ловлю себя на том, что задержал дыхание, разглядывая гитарный изгиб ее талии и то, как ткань футболки обрисовывает округлость бедер. Черт. Три года она сидела в моей приемной и я смотрел сквозь нее, видя лишь эффективную рабочую единицу. Какой же я был идиот.

— Доброе утро, Мурад Расулович, — оборачивается, даже не глядя в мою сторону. Словно у нее на затылке радар, настроенный на мой взгляд. — Кофе готов. Сырники на столе. Дети уже поели и ушли исследовать дом и двор. Артур заявил, что ищет место для строительства штаба.

Сажусь за плетеный стол, вдыхая убийственный аромат ванили и свежего какао. На тарелке возвышается горка идеальных круглых сырников, щедро политых сметаной и украшенных веточкой мяты.

— Выглядит съедобно, Петрова, — ворчу, стараясь придать голосу привычную строгость.

— Это комплимент или попытка начать утро с выговора? — она садится напротив, подтягивая одну ногу к груди и обхватывая колено руками. — Кстати, об обеде. Я планирую запечь курицу. Детям нужно нормальное питание, а не ваши ресторанные изыски с тремя каплями трюфельного масла на тарелке.

Внутри меня что-то щелкает. Какой-то дурацкий мальчишеский азарт.

— Никакой курицы, Марьям. Сегодня обед готовлю я. Мы устроим образцово-показательный семейный день. Своего рода репетиция перед возможным визитом опеки. Я заказал продукты премиум-класса. Будет домашняя паста.

Марьям медленно подносит чашку к губам, и ее серо-голубые глаза подозрительно блестят от смеха.

— Вы? Пасту? Руками? Мурад, вы же осознаете, что тесто — это живая субстанция? Оно чувствует страх и неуверенность, а еще оно требует терпения, которого у вас меньше, чем у Амины перед витриной с игрушками.

Ухмыляюсь, наклоняясь к ней через стол.

— Петрова, тесто, как и мои самые упрямые конкуренты, в конечном итоге подчинится. Это всего лишь вопрос правильного давления и верной техники.

Она замирает с чашкой у самых губ. Легкий румянец заливает ее щеки.

— Боюсь, с некоторыми субстанциями, Мурад Расулович, ваша знаменитая техника «взять нахрапом» не сработает, — ставит чашку на блюдце с негромким звоном. — Тут нужна нежность и тепло рук. Сомневаюсь, что это есть в вашем арсенале.

Вижу, как у нее порозовели не только щеки, но и нежная шея под тонкой тканью футболки.

— Наблюдай и учись, — отрезаю, с триумфом вонзая вилку в нежнейший, тающий во рту сырник.

К полудню кухня, сверкающая хромом и холодным мрамором, превращается в зону боевых действий. Продукты привезли. Я стою посреди этого великолепия, затянутый в нелепый фартук с надписью «Лучший Босс всех времён и народов», который Марьям подсунула мне с самым невинным видом. Мука повсюду. Она на моих руках по локоть, на моих дорогих черных домашних штанах и, кажется, даже на ресницах. Комок теста упорно отказывается превращаться в эластичный шар. Вместо этого он предпочитает прилипать к моим пальцам, к столешнице и к скалке с упорством осьминога.