Книга Развод. Как можно такое простить?, страница 70 – Елена Попова

Несколько минут назад в палату вошла медсестра и положила на кровать теплые вещи.

— Одевайся, — велела она. — Скоро за тобой придут.

В тот момент по телу прокатился озноб. Хотелось закричать: куда вы меня поведете? Что вы со мной сделаете? Но знала, что мне нужно держать себя в руках и продолжать делать вид, что я плохо соображаю. Понимаю: от меня хотят избавиться. Настал день, которого я боялась и одновременно ждала, потому что он станет для меня решающим: либо я смогу сбежать, либо этот день станет для меня последним.

Перед тем, как переодеться, поднимаю матрас и беру блистер из-под капсул, которые мне приносил Павел. Возможно, это покажется смешным, но блистер сейчас является моим единственным оружием. Я сделала так, чтобы у него был один очень острый край — он как нож, об него можно порезаться. Больше в этой палате не нашлось предметов, из которых я могла бы сделать орудие для самообороны. Даже пыталась оторвать пружину от кровати, но ничего не вышло, поэтому буду защищаться тем, что имею. Если вообще смогу защищаться.

Я не знаю, сколько санитаров придет за мной. Если это будут женщины, то я смогу дать отпор, а если мужчины? Вместо того, чтобы сидеть и гадать, я всячески настраиваю себя. Буду бороться до конца, и до последнего верить, что свет, к которому я шла во сне — это мой путь к свободе. Главное, добежать до трассы. Ее видно из окна. Она там — за забором. Я каждый день слышу, как по ней едут машины, и этот звук уже стал для меня единственным напоминанием о том, что за забором клиники кипит жизнь. Там свободные люди. Они куда-то едут. Кто-то на работу, кто-то на отдых, кто-то домой к семье, к детям. Боже, как я завидую им. Они каждый день проезжают мимо этого жуткого места и даже не догадываются о том, что здесь заперты люди. До трассы рукой подать. Свобода совсем близко. Я просто обязана добежать до нее, а там хоть на машины буду бросаться и умолять водителей помочь мне.

Стою в одежде, которую мне выдали, несколько секунд смотрю на блистер, затем прячу его в носок, поправляю брюки, и в следующую секунду в палату входят два... санитара. У меня сердце падает в пятки.

«Вера, соберись! — пытаясь успокоиться, смотрю на двух мужчин. — Борись до конца! Борись! Ты просто обязана».

— А куда мы пойдем? — спрашиваю, делая вид, что ничего не понимаю.

Иду к ним с глупой улыбкой. Мне нужно усыпить их бдительность, чтобы они ни о чем не догадались.

— Погуляем, — тоном психолога отвечает один из них, и берет меня под руку. — Хочешь выйти на улицу подышать воздухом?

— А мне можно? Вы отпустите меня погулять?

— Конечно, — протягивает он. — Ты очень долго сидела в палате, тебе нужно сходить на улицу. Там птички поют. Тебе нравится, как поют птички?

— Да, нравится, — наивно улыбаюсь. — Я люблю птичек.

— Вот и славно.

Он думает, что я слаба, плохо соображаю, а еще полностью доверяю ему, и уж точно не собираюсь бежать, поэтому просто слегка придерживает меня, направляя в нужную сторону. Раз на мне теплая одежда, значит, меня выведут на улицу. Возможно, куда-то повезут. Это шанс. Мой единственный шанс. Это гораздо лучше, чем от меня захотели бы избавиться прямо в палате или в подвале клиники.

Выходим на улицу, я впервые за много лет вдыхаю в себя свежий воздух и у меня начинает кружиться голова. Глаза снова предательски жгут слезы. Мне не верится, что я вышла из здания, что вижу небо — не через окно с решёткой вижу его, а вот оно — прямо над моей головой.