Книга Мажор. Он меня погубит, страница 27 – Ксения Рокс

Да, я мудак.

Но, наверное, не последний.

Наверное, внутри ещё есть хоть что-то человеческое. И, может, именно сегодня оно впервые решило заявить о себе.

Тут слишком тихо и эта тишина давит, хочется разбить её чем-то привычным. Сарказмом, грубостью, да чем угодно.

Я вскидываю голову, смотрю на хромую:

— Может, спасибо хоть скажешь? — выдыхаю, стараясь сделать тон привычно-язвительным, будто это поможет вернуть привычное равновесие, где я — тот самый циничный тип, которому до всего нет дела.

Девчонка поднимает взгляд.

Смотрит на меня долго, осознанно, будто просвечивает насквозь, выискивая что-то внутри.

Мигает один раз, второй. Никакой благодарности, никакой растерянности, как я ожидал.

Лицо неподвижное.

Только ледяной холод. Такой, что, кажется, воздух между нами замерзает и крошится на куски, несмотря на полыхающий рядом огонь.

Щёки у неё всё ещё влажные, но глаза сухие, стеклянные.

И голос тоже ровный и тихий, будто натянут по струне, но режет, как нож:

— За что? За то, что ты запер меня в туалете, и я едва не погибла?!

Мир будто на секунду глохнет.

Я стою. Молчу.

Секунда проходит, другая.

В ушах стоит низкий гул, как после взрыва. Слова не доходят сразу, отскакивают от черепа, возвращаются эхом.

Она что сейчас сказала?

Запер? Я?! Чего, бля?!

Рита

Дым всё ещё висит в воздухе, глаза режет, лёгкие щиплет, но я стою, не двигаюсь, облокотившись спиной о дерево, пока внутри всё колотится.

Тоха передо мной. Его футболка испачкана сажей, волосы торчат, будто он только что вылез из ада.

Он смотрит на меня с тем самым выражением, будто я только что обвинила его в убийстве. Хотя да, он в самом деле едва меня не убил.

— Хромая, ты чё, вообще попутала, что ли?! — голос у него срывается от возмущения, грудь ходит ходуном. — Я тебя не закрывал!

Он будто искренне не понимает, за что я его обвиняю.

Но я не верю. Не могу поверить.

— Думаешь, я совсем тупая, да? Думаешь, что я не догадалась, кто всё это устроил? — голос дрожит, но я держусь. Если не говорить уверенно, он решит, что я все еще боюсь.

Тоха вскидывает руки.

— Я тебе говорю, я сидел в зале! Можешь у кого хочешь спросить!

Он оправдывается, и это бесит ещё больше. Вид у него такой наглый и уверенный, но глаза… Глаза слишком живые, слишком тревожные, будто он и правда не врал. Однако я все равно не доверяю этому типу, он наверняка просто играет свою роль.

— Да ладно тебе, — я скрещиваю руки на груди, недоверчиво смотря на мерзавца. — А откуда ты тогда узнал, что я в туалете была заперта?

Тоха щурится, злится всё сильнее, огонь пляшет в его зрачках.

— Сам догадался! — бросает резко.

— Ложь! — почти выкрикиваю. — Не неси ерунду! Ты — последний человек, кто стал бы «догадываться» обо мне. Думаешь, я поверю, что ты, герой хренов, искренне парился, что я там сгорю? Что у тебя так отменено сработала интуиция?

Я вижу, как морщится его челюсть, как напрягаются мышцы на шее. Злость в нём растёт, как волна, и мне страшно, но я не могу замолчать. Потому что я только что едва не лишилась жизни и не позволю какому-то богатенькому отморозку снова мне её портить.

Его глаза горят тем же пламенем, что и остатки дома позади нас.

— Знаешь что, Тоха? — делаю шаг ближе. — Я не оставлю всё это просто так. Я пойду в полицию. Расскажу всё. Про подножку у общаги, про это гребаное испытание в лесу, про пожар... И пусть твой папаша хоть президентом будет! Мне плевать, кто он!