Книга Мажор. Он меня погубит, страница 59 – Ксения Рокс

— Добрый день. Мне нужно узнать, в какой палате находится Антон Анохин.

Она поднимает взгляд. Улыбка вежливая, но глаза абсолютно холодные, как у робота.

— Пациент находится здесь, но посещения только для близких родственников. Вы таковой являетесь?

Я замираю. Кто я ему? Наверное, никто.

— Я… его девушка, — выдавливаю тихо. Сама понимаю, как это глупо звучит. Я так и жду, что девушка сейчас прыснет со смеху.

— К сожалению, я не могу вас пропустить, — но нет, отвечает она всё тем же сочувственно-дежурным тоном.

— Тогда хотя бы скажите, как он? — почти шепчу.

— Пока новостей нет, — мягко говорит она, и в голосе появляется едва заметная тень жалости.

И всё.

Я стою перед стойкой, и внутри всё рушится. Ноги ватные, в горле ком, слёзы снова на подходе.

— Вы можете оставить свой номер телефона, мы вас оповестим, если разрешат посещение, — добавляет она и снова погружается в бумаги.

А я не двигаюсь. Гляжу сквозь неё, как сквозь стекло.

Неужели я зря сюда ехала? Неужели не увижу его?

Отчаяние начинает душить, накатывает волной. Нужно хоть что-то сделать. Любое действие, лишь бы не стоять, не ждать, не сходить с ума.

И тут взгляд цепляется за что-то сбоку на стене. Объявление.

«Срочно требуется уборщица на неполный рабочий день. Подробности у администратора.»

Я подхожу ближе, и впервые за весь день в голове появляется ясная мысль.

А ведь это идея.

Рита

Устраиваюсь уборщицей в тот же день. Даже не успеваю толком подумать, как именно это происходит, будто всё делаю на автомате. Заполняю какие-то бумаги, киваю, отвечаю невпопад, надеваю форму на размер больше. Бело-серая, бесформенная, чужая, как и я сама сейчас.

О состоянии Тохи мне не говорят почти ничего.

«Тяжёлое, но стабильное» — фраза, от которой хочется кричать.

Стабильное — это как? Он дышит? Он в сознании? Он чувствует боль?

Никто не уточняет. Никому, кроме родителей, не положено знать больше. А я… А я ему никто. И была ли кем-то, непонятно. Скорее нет.

Я мою полы, протираю поручни, собираю мусор и всё время прислушиваюсь, держу ухо востро. Обращаю внимание на каждый шорох, на каждый шаг, на каждый голос врача, ведь в каждом звуке может прятаться ответ.

Нога ноет, каждый шаг даётся тяжело, и я прекрасно понимаю, как нелепо выгляжу — хромая уборщица с потухшим взглядом, которая слишком часто замирает возле палат и слишком долго смотрит в одну точку. Люди косятся: кто-то с раздражением, кто-то с жалостью.

А мне всё равно, пусть смотрят, лишь бы дали быть здесь, рядом. Так мне морально легче, что ли.

Около одной из палат я впервые вижу родителей Тохи, сразу понимаю, что это они.

Женщина сидит на стуле, ссутулившись, словно стала меньше ростом. Хрупкая, утончённая, в дорогом, но сейчас совершенно неуместном костюме. Глаза красные, опухшие, взгляд пустой, будто она уже выплакала всё, что могла, а боль никуда не делась. Она сжимает платок в пальцах и смотрит в одну точку: в дверь палаты. Рядом с ней мужчина.

Сдержанный, красивый, с правильными чертами лица. И только сейчас я понимаю, на кого Тоха так похож. Те же скулы, тот же разрез глаз, даже выражение лица — сдержанное, напряжённое, будто всё держится на одном усилии воли. Он почти не двигается, только иногда чуть крепче сжимает челюсть.

Они не замечают никого вокруг, ведь мир для них сузился до одной двери. Мне становится больно за них. Я представляю, через что они сейчас проходят, и сердце сжимается ещё сильнее.