Книга Не Платонические отношения, страница 81 – Яна Ланская

Нахожу коробку трюфелей, которую привозил Платон, когда я болела, и ставлю перед подругой.

— Держи. Воды хочешь?

— Спасибо! — Алина выпивает стакан залпом, делает глоток чая, закидывает в рот конфету, и вижу, как обдумывает слова. — М-м-м-м. Божественный трюфель! Мы были вчера на дне рождения его друга Йонаса. А, ну я же тебе писала. Всё было хорошо, весело, а потом Фил резко изменился. Настроение упало, он стал молчаливым, злым. Я предложила поехать домой, он молчал всю дорогу, я его не трогала. Ну мало ли что? Может, на работе проблемы. И тут мы идём по скверу на нашей улице, и он начинает обвинять меня в шлюшьем поведении. Якобы я всех его друзей соблазняла. Ну, я была дружелюбна, открыта, шутила, смеялась, но никакого флирта. Просто обычная я.

— Ну да, ты всегда такая общительная.

— Да. Ты же знаешь! — Ищет во мне поддержку Аля. — И он вдруг припечатывает меня к дереву и начинает наотмашь бить по лицу. Одной рукой и второй. Оплеуха за оплеухой. Раз двадцать, Поль…

Алина срывается на рыдания и бросается ко мне. Глажу её, успокаиваю и трясусь вся от гнева и несправедливости. Хочется этого французика придушить. Урод!

— Ты написала заявление? — Тихо спрашиваю.

— Нет. Он внезапно прекратил, когда я уже лица не чувствовала. У меня всё онемело, челюсть не двигалась, я сейчас говорю, и мне больно! — Алина жалостливо постанывает. — А потом упал на колени и начал молить о прощении. Обещал, что больше это не повторится. Что он выпил лишнего и вышел из себя. Что-то на него нашло, и он обезумел. Я его простила. Якобы. Пришла домой, дождалась, когда он уснёт, собрала вещи за десять минут и сбежала. Мама всегда говорила, что есть такая категория мужчин, которые бьют и каются. И надеяться на изменения бессмысленно. Всё.

— Аль, у меня нет слов. Я в шоке…

— Знаешь, я уже недели две что-то подмечала в нём нехорошее. Думала, что наслушалась твоих рассказов об идеальном Платоне и накручиваю себя, сравнивая. Но нет, были звоночки.

— Я так тобой горжусь! Не спасовала, не вошла в позицию жертвы! Собрала вещи и свалила. Умница!

— Ну а как ещё? Думаешь, надо написать заявление? — с неуверенностью смотрит на меня.

— Ну, если ещё можно, да. Он же может быть опасен. Не для тебя, так для другой.

— Да, надо подумать, как это сделать. Может, на его работу письмо написать?

— Решим, — уверенно заявляю. — Я посоветуюсь с Платоном. Он в таких вещах отлично разбирается. А как ты так быстро добралась?

— Повезло. Был последний поздний рейс лоукостером на Ереван, пересадка сорок минут и в Москву сразу. Правда, все деньги ноябрьские потратила. Но что-нибудь придумаю, на пуховик у папы попрошу.

Киваю и тяжело вздыхаю. Не могу на Алино лицо смотреть. Утреннее мрачное небо с каждой минутой становится яснее, и на свету её лицо выглядит ужасно. Отвожу глаза, чтобы не показывать ей свою жалость. Она отлично держится и раскисать не должна.

— Спать хочешь?

— Ни в одном глазу. А ты чего? — Высмаркивается и промакивает слёзы.

— Ну я в академию собиралась. Теперь не знаю. Всё от тебя зависит, — боюсь сейчас эту тему поднимать, но Алинино возвращение всё меняет.

— Собиралась? Иди. Мне надо вещи разобрать. Надо съездить домой, там ещё много осталось. Надо курсы по вождению найти, загружу себя и забуду обо всём, как о страшном сне.