Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 56 – Екатерина Насута

— Садись, – жестче велела Ксения Микитична и сама же воссела на лавку.

Он не стал перечить.

В возке было тесно. Старуха-ключница, скользнувшая следом, примостившаяся в дальнем темном углу, посверкивала глазами. Она походила на ученую крысу, и он не мог отделаться от ощущения, что, пожелай Ксения Микитична, и старуха-крыса вцепится ему в горло.

Или ткнет в глаз длинною булавкой.

Или…

Свистнул кучер, развернулся хлыст, щелкнул над головами конскими. И рванули рысаки застоявшиеся со всею прытью. Качнулся возок. Заскрежетал.

Скукожилась старуха.

А боярыня осталась сидеть, пряма и важна. Только серьги тяжеленные качнулись.

— Не пытайся меня заморочить, – произнесла Ксения Микитична и перстенек тронула, который с алым камнем. – Я тоже даром не обделена. И пользоваться им умею. Потому прекрати.

Она желала смутить его?

Испугать?

Растревожить?

Матушка, верно, не ждала подобного, но… ему было все равно. Он кивнул.

— А теперь сказывай, что тебе от старухи понадобилось? – Ксения Микитична усмехнулась, довольная, что все вышло так легко, почитай, без принуждения.

— Матушка… породниться желает.

— С чего бы?

— Кровь хорошая…

— Настолько хорошая, чтобы… исцелить ее? – Ксения Микитична повернулась к окошку и мизинчиком шторку отодвинула. – Твоя матушка излишне самоуверенна… скажи ей, что мне нужна книга.

— Книга? – у него плохо получалось изображать удивление.

— Книга, которую твоя матушка у Добронравы хранила. Ее ведь не нашли в поместье… Добронрава хорошею подругой была… но не только твоей матушки. Со мною тоже приятельствовала… письма писала… последнее аккурат зимой пришло. Что скажешь?

Ничего.

— Молчишь? Дело твое. Передай матушке, что мне нужна та книга.

— Она не отдаст.

Книга – все, что осталось.

Старая.

Древняя… матушка не говорила, где и когда нашла ее, и нашла ли, а может, получила в наследство? Или в дар? В проклятие? Без этой книги она бы не посмела…

— Пусть хорошенько подумает. Я ведь многое знаю. Чужие тайны легче хранить сообща… да и боялась Добронрава… не зря, выходит, боялась, мир душе ее… ныне в столице неспокойно. Бояре, царица… магики… многим вы с матушкой интересны были бы. Но никому – живыми.

Она глянула искоса, проверяя, понял ли он.

Понял.

Ксения Микитична в одном ошиблась: они давно уже не были живыми. И бояться? Чего? Боли? Он не испытывал боли. Забвения? Он мечтал о нем.

— Уж постарайся, донеси до матушки… не знаю, зачем вам девка эта, но забирайте. И убирайтесь с глаз моих долой.

Старушка громко срыгнула и прикрыла рот сухонькою ручкой. Боярыня же поморщилась:

— Сказано тебе было, не ешь кислую капусту. Пучит… Божиня, давно бы на конюшню сослала, но кем заменишь? Прочие либо глупы, либо продажны, а бывает, что и то, и другое разом…

Она вздохнула в притворном сожалении, отмахиваясь от старушечьего лепету.

— Еще раз меня опозоришь, сама ключи держать стану, а тебя на конюшню…

Он не поверил.

— Книга… не здесь.

Он плохо умел лгать, но Ксения Микитична поверила.

— Еще одну… подруженьку нашли? Что ж, пускай. Седмицу твоей матушке даю… а там не взыщите.

И к окошку повернулась, не желая далее длить бесполезную беседу.

Так и ехали… сквозь стенки возка доносились крики, гул разбереженного по весне города, запахи, большею частью неприятные. И Ксения Микитична достала платочек надухмяненный, прижала к носу. Возок полз по запруженной людьми улице, а он пытался понять, как поступить дальше.