Книга Дети Крылатого Змея, страница 164 – Екатерина Насута

Только не надо ярости.

Спеть.

Колыбельная для бури? Ему пригодилась бы свирель, а то у самого Мэйнфорда ни слуха, ни голоса.

Ничего.

Он все равно запел. Хрипло. Натужно. Вытягивая для этой песни силу. Теряя себя, пока вовсе не перестал существовать.

Остались лишь Зверь и буря.

Наедине друг с другом.

…Зверь пел о прошлых жизнях. О неволе. О смерти, которую принимал раз за разом.

…буря не жалела.

Почти.

…она тоже знавала клетки, пусть и сотворенные из скал и заклятий, но одинаково нерушимые. Она умирала, усмиренная, лишенная сил, чтобы возродиться в морских глубинах.

Зверь пел о тоске.

И буря подвывала. Она тоже была одинока.

…это было не колыбельной, но сказкой о том, что когда-нибудь, когда-нибудь и буря отыщет того, кто взглянет в чудовищное ее лицо без страха. И тогда увидит, осознает, что лицо это прекрасно.

Молнии ложились опавшими листами.

Утихали ветра.

И плети ливня рассыпались на бисер…

…буря умела верить.

И плакать.

За слезами она не услышала, как тихо, без скрипа, приотворилась дверь в Бездну.

Вельма умирала.

Она уже привыкла к этой мысли и даже смирилась — у нее было много времени, чтобы смириться, но все равно не отпускала какая-то обида.

Чувство несправедливости.

Почему все произошло именно так?

И с ней?

В Новом Свете альвов осталось не так много, но все равно… почему это произошло именно с ней? Она присела рядом с лежащей женщиной, убрала волосы с лица, наклонилась, вглядываясь в это лицо, пытаясь понять, что именно в нем могло привлечь Стража.

Дисгармония черт?

Этот вот грубоватый подбородок? Или крупный нос? Даже по человеческим меркам женщина была некрасива, а поди ж ты…

— Собираешься ее добить? — Меррек-Лис ступал бесшумно.

— Нет.

— Сама умрет, — понимающе кивнул он и бросил на грудь женщины сухой лист бузины. — Здравствуй, мой враг.

— Разве я была тебе врагом?

Разговаривать было… холодно. Пожалуй, именно это и заставляло Вельму жить: нежелание замерзнуть. Если бы мальчишка выбрал иной способ. Пулю заговоренную, про́клятое серебро… достать его сложно, но достал же он яд…

…от серебра умирают быстро, а яд… яд медленно менял тело Вельмы.

— А разве ты была мне другом?

Меррек смотрел с жалостью. Не хватало еще… глупый мальчишка, который думает, будто вырвался сам… его ведь никто не просил идти по следу… а он все одно…

Наслушался древних баллад.

И Вельма того не избежала, только баллады у них были разными. У него — о героях, а у нее — о любви, способной согреть леденеющее сердце.

Пусто как.

С того самого дня, когда Ги умер. Он так до последнего не поверил, что умирает, что у нее действительно получится убить.

Как же… она его любит.

Она ради него Холмы оставила. Знал бы он, во что превратились здесь холмы: никакой зелени — одна серая тоска.

— Убей меня, — попросила Вельма, глядя на мальчишку снизу вверх. Впрочем, какой он мальчишка. Они одногодки. И встреться иначе, могли бы стать любовниками или даже больше… вдруг да у нее получилось бы родить?

Ни у кого не получалось, но вдруг…

…и тогда их дитя стало бы надеждой. А она не ушла бы к человеку…

— Убью, — пообещал Меррек, присаживаясь рядом. — Возможно. Тебе больно?

— Холодно.

Есть ли смысл лгать, стоя на пороге смерти? Ни малейшего. Да и кому…

— Это пройдет, — он обнял Вельму и нежно погладил по плечу. — Я встретил тебя в ночь Блуждающих огней. Ты танцевала. Зеленый костер, угли, и ты танцевала. Твои волосы были пламенем… тогда я понял, что хочу тебя.